ЧЕЛОБИТНЫЕ, ПИСЬМА, ПОСЛАНИЯ. Протопоп Аввакум.

ЧЕЛОБИТНЫЕ ЦАРЮ АЛЕКСЕЮ МИХАИЛОВИЧУ

 

«ПЕРВАЯ» ЧЕЛОБИТНАЯ

От высочайшая устроенному десницы благочестивому государю, царю-свету Алексею Михайловичи, всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержцу, радоватися. Грешник протопоп Аввакум Петров, припадая, глаголю тебе, свету, надежде нашей. Государь наш свет! что ти возглаголю, яко от гроба восстав, от дальняго заключения, от радости великия обливался многими слезами, — свое ли смертоносное житие возвещу тебе, свету, или о церковном раздоре реку тебе, свету?

Я чаял, живучи на Востоке в смертях многих, тишину здесь в Москве быти; а я ныне увидял церковь паче и прежняго смущенну. Свет наш государь, благочестивый царь! Златаустый пишет на Послание к ефесеом: «ничтоже тако раскол творит во церквах, якож во властех любоначалие, и ничтож тако прогневает Бога, якоже раздор церковной». Воистннно, государь, смущенная церковь ныне. Летом, в Преображениев день, чюдо преславно и ужасу достойно в Тобольске показал Бог: в соборной большой церкви служил литоргию ключарь тоя церкви Иван, Михайлов сын, с протодьяконом Мефодием, и егда возгласиша: «двери, двери мудростию вонмем», тогда у священника со главы взяся воздух и повергло на землю; и егда исповедание веры начали говорить, и в то время звезда на дискосе над агнцем на все четыре постановления преступала и до возглашения «Победныя песни»; и егда приспе время протодьякону к дискосу притыкати, приподнялася мало и стала на своем месте на дискосе просто, А служба у них в церкви по новым служебни[кам], по приказу архиепископлю. И мне, государь, мнится, яко и тварь рыдает, своего Владыку видя бесчестна, яко неистинна глаголют Духа витого быти и Христа, Сына Божия, на небеси не царя быти во исповедании своея веры. Да не одно, государь, то, но и моровое поветрие не мало нам знамение было от Никоновых затеек, и агарянской меч стоит десять лет беспрестани, отнележе разадрал он церковь. Добро было при протопопе Стефане, яко все быша тихо и немятежно ради его слез, и рыдания, и негордаго учения; понеже не губил Стефан никого до смерти, якоже Никон, ниже поощрял на убиение. Тебе, свету, самому житие ево вестно. Увы души моей бедной! Лучши бы мне в пустыни даурской, со зверьми живучи, конец прияти, нежели ныне слышу во церквах Христа моего глаголюща невоскресша.

Вем, яко скорбно тебе, государю, от докуки нашей. Государь-свет, православной царь! Не сладко и нам, егда ребра наша ломают и, розвязав, нас кнутьем мучат и томят на морозе гладом. А все церкви ради Божия стражем. Изволишь, государь, с долотерпением послушать, и я тебе, свету, о своих бедах и напастех возвещу немного. Егда я был в попех в Нижегороцком уезде, ради церкви Божия был удавлен и три часа лежал, яко бездушен, руки мои и ноги были избиты, и имение мое не в одну пору бысть в разграблении, и сие мне яко уметы, да Христа моего приобрящу. И егда устроил мя Бог протопопом в Юрьевце-Повольском, бит ослопием и топтан злых человек ногами, и дран за власы руками; отнял меня Дионис Крюков еле жива. И о сем молихся, да простит им Бог зде и в будущем веце.

А Никон меня, патриарх бывшей, на Москве по ногам бив, мучил недели с три по вся дни, от перваго часа до девятаго. И о сих всех благодарю Бога. Да он же, Никон, егда мя взял от всенощнаго с двора протопопа Иоанна Неронова, по ево патриархову веленью, Борис Нелединской со стрельцами ризы на мне изодрали и святое Евангелие, с налоя сбив, затоптали; и посадя на телегу с чепью, по улицам, ростяня мои руки, не в одну пору возили. И уш то, государь, так попустил Бог им.

И потом во Андроньеве монастыре посадил под полату пустую в землю и три дни и три нощи на чепи держал без пищи. И о сих всех благодарю, государь, Бога. Прости, государь, — тут мне пищу принесе ангел за молитв святаго отца протопопа Стефана. Не скучно ли тебе, государю-свету? И сибирския беды хощу воспомянути, колико во одиннатцеть лет на хрепте моем делаша язв беззаконии за имя Христово. Не челобитьем тебе, государю, ниже похвалою глаголю, да не буду, безумен, истинну бо, по апостолу, реку. Яко ты наш государь, благочестивый царь, а мы твои богомольцы: некому нам возвещать, како строится во твоей державе.

Егда патриарх бывшей Никон послал меня в смертоносное место, в Дауры, тогда на пути постигоша мя вся злая. По лицу грешному воевода бил своими руками, из главы володы мои одрал и по хрепту моему бил чеканом, и седмьдесят два удара кнутом по той же спине, и скована в тюрьме держал пять недель, трит-цеть и седмь недель морозил на морозе, чрез день дая пищу, и два лета против воды заставил меня тянуть лямку. От водяного наводнения и от зноби осенний распух живот мой и ноги, и от пухоты расседалася на ногах моих кожа, и кровь течаще беспрестанно. А инии твои, государевы-световы, казаки, тружающиися в водах, в то время многие помирали от тоя воеводския налоги и муки. И как мы дошли до места, тамо нас и совершенное зло постигло: ел я с казаками не по естеству пищу: вербу и сосну, и траву, и коренье, и мертвыя мяса зверины, а по напраснству и по прилучаю и кобылие. И тово было ядения шесть лет. А казаки бедные — всякую мертвечину, иные — волки и лисицы, иные — человеческую лайну. И от тоя нужды человек с пятьсот померло; а осталось немного — человек ныне с сорок. А иных он, воевода Афонасей Пашков, пережег огнем и перебил кнутьем до смерти, якоже и меня мучил. А что, государь, у меня было из Енисейска везено с собою в запас хлепца на предидущая лета, и тот хлеб он, Афонасей, у меня отнял после кнутнова биения и продавал мне на платьишко мое и на книги свою рожь немолотую дорогою ценою, по два рубли пуд вещей и болыни. И я из первых лет ел рожь немолотую вареную, покамест чево было. А он, Афонасей, и до съезду жил в покое, потому, государь, что завезено у него всего было много казачьими трудами.

У меня же, грешника, в той нужде умерли два сына, не могли претерпеть тоя гладныя нужды; а прочих, государь, детей моих снабдевала от смерти жена ево, Афонасьева, и другая — сноха ево — втайне; егда от нас кто начнет с голоду умирати, тогда присылали нужную пищу. Понеже жены милостивы быша, яко древняя серафтяныни. И не то, государь-свет, надежда наша, едино; но в десеть лет много тово было: беды в реках и в мори, и потопление ми многое было. Первое — с челядию своею гладей, потом без обуви и без одежди, яко во иное время берестами вместо одеяния одевался и по тарам великим каменным босы ходящя, нужную пищю соби-раху от травы и корения, яко дивии звери; иногда младенцы мои о острое камение ноги свои до крови розбиваху и сердце мое зле уязвляху, рыдающе горькими слезами; а во иное время сам и подружие мое шесть недель шли по голому льду, убивающеся о лед, волокли на волоченыках малых детей своих в пустых даурских местех, мерзли все на морозе. И о сих всех, государь-свет, благодарим Бога, яко первые мы в тех странах с женою моею и детьми учинились от патриарха в такой пагубной, паче же хорошей, ссылке. Упоил нас чашею вина нерастворенна. Да не поставит ему Бог в грех здесь и в будущем веце!

Не прогневайся, государь-свет, на меня, что много глаголю: не тогда мне говорить, как издохну! А близ исход души моей, чаю, понеже время належит. То не отеческой у патриарха вымысл, но древняго отступника Иулияна и египтенина Феофила, патриарха Александрова града, и прочих еретик и убийц, яко християн погубляти. Мне мнится, и дух пытливой таков же Никон имать, яко и Феофил, понеже всех устрашает. Многие его боятся, а протопоп Аввакум, уповая на Бога, его не боится. Твоя, государева-светова, воля, аще и паки попустишь ему меня озлобить, за помощию Божиею готов и дух свой предати. Аще не ныне, умрем же всяко и житию должная послужим: смерть мужу покой есть; смерть греху опона. А душа моя прияти ево новых законов беззаконных не хощет. И во откровении ми от Бога бысть се, яко мерзок он пред Богом, Никон. Аще и льстит тебе, государю-свету, яко Арин древнему Констянтину, но погубил твои в Руси все государевы люди душею и телом, и хотящий ево законы новыя прияти на страшней суде будут слыть никонияня, яко древний арианя. Христа он, Никон, не исповедует, в плоть пришедша; Христа не исповедует ныне царя быти и воскресение ево, яко июдеи, скрывает; он же глаголет неистинна Духа Святаго, и сложение креста в перстех разрушает, и истинное метание в поклонех отсекает, и многих ересей люди Божия и твоя наполнил; инде напечатано: «духу лукавому молимся». Ох души моей и горе! Говорить много не смею, тебя бы, света, не опечалить; а время отложить служебники новые и все ево, Никоновы, затейки дурные! Воистинно, государь, сблудил во всем яко Формос древней. Потщися, государь исторгнути злое ево и пагубное учение, дондеже конечная погуба на нас не приидет, и огнь с небесе или мор древний и прочая злая нас не постигло. А егда сие злое корение исторгнем, тогда нам будет вся благая: и кротко и тихо все царство твое будет, яко и прежде Никонова патриаршества было; и агарянской меч Бог уставит и сподобит нас получите вечная благая.

О патриархе престану, государь, тебе, свету, изве-щати, но молю тебя, государя, о воеводе, которой был с нами в Даурах, Афонасей Пашков, — спаси ево душю, якож ты, государь, веси. А время ему и пострищись, да же впредь не губит, на воеводствах живучи, христианства. Ей, государь, не помнит Бога: или поп, наш брат, или инок — всех равно губит и мучит, огнем жжет и погубляет. Токмо, государь, за мою досаду не вели ему мстити! А паки тебе, государю, припадая, глаголю, слезы от очию моею испущая: не вели ему мстити! Не должни суть чада родителем имения снискати, но собирают родители чадом. Аще и стропотное, но мое он чадо, Афонасей Пашков, и чадо мое и брат мне по благодати: едина купель всех нас породила, едина мати всем нам церковь, един покров — небо, едино светило — солнце, Аще и досаждают, но любовию их нам приимати. Помилуй, государь, царь православной, не оскорби бедную мою душу: не вели, государь, ему, Афонасью, мстити своим праведным гневом царским, но взыщи ево, яко Христос заблуждшее овча, Адама. Твое бо, света, миловати и спасати всегда, и ныне, и присно, и до кончины.

Свет-государь! Пред человеки не могу тебе ничтож проговорите, но желаю наедине светлоносное лице твое зрети и священнолепных уст твоих глагол некий слышати мне на пользу, как мне житии.

 

 

[ЗАПИСКА О ЖЕСТОКОСТЯХ ВОЕВОДЫ ПАШКОВА, ПРИЛОЖЕННАЯ К «ПЕРВОЙ» ЧЕЛОБИТНОЙ АЛЕКСЕЮ МИХАИЛОВИЧУ]

В 169 Афонасей Пашков увез из Даур Никанские земли два иноземца, Данилка да Ваську, а те люди вышли на государево имя в даурской земле в полк к казакам. Да другие два перевотчика, Ивашко Тимофеев Жючерской да Илюшка Тунгусской, жили у тех же даурских казаков многие лета. И Ивашковым да Плюшкиным толмачеством государю сбирали казаки государские ево казны многие лета. А после розгрому Богдойскова пришли достальные казаки снизу ко Офонасью Пашкову на Иргень озеро. А те четыре человека: «Данилко, да Васька, да Ивашко, да Илюшка, пришли с ними же, казаками, служить великому государю. А воевода Афонасей Пашков у казаков их отнял и взял к себе во двор сильно, и оне и по се время плачучи, живут, мучася у него во дворе, пособить себе не могут. А бьют челом великому государю, чтоб их свободил от порабощения и пожаловал в свой чин государев. Да он же, Афонасей, увез из Острошкоа от Лариона Толбозина троих аманатов: Гаврилка, Алешку, Андрюшку. Да он же увез 19 человек ясырю у казаков: Бакулайко да две ево дочери, имен их не помню, Марьица, Анютка, две Овдотьицы, четыре Маринки, две Палашки, и третьяя Овдотьица ж, три Анютки ж, Офроська с братом с Ивашком. И те все люди у него.

А та землица без аманатов и досталь запустела, государевым людям быть не у чево, лише государеве казне напрасная проворь. Да он же, Офонасей, государевых служилых двух человек взял во двор к себе сильно: Олешку Брацкова да Юшку Иванова. А те все люди, кроме государя, помощника себе не имеют. Да он же, Афонасей, живучи в даурской земли, служивых государевых людей не отпущаючи на промысл, чем им, бедным, питатися, переморил больши пяти сот человек голодною смертию. А которые, не претерпев гладу, ходили промышлять нужные пищи, и он, Афонасей, их пытал, бил кнутьем, и ребра ломал, и огнем жег. Таковых ради вин Ивашко Сватеныш да Климко Шамандрухин с товарищи, осмь человек, свою казачью лошедь [съели]1, и он их, пытав, в тюрьме и уморил. Ияков Красноярской молыл: «Только бы-де воевода по государеву указу ехал прямою дорогою, и мы бы-де нужи такие не терпели». И он, Афонасей, ево, Иякова, за то, бив кнутом, жжег до смерти. И к моему Протопопову зимовью мертваго кинул под окошко, что он, Ияков, на пытке творил Исусову молитву.

Да он же, Афонасей Пашков, двух человек, Галахтиона и Михаила, бил кнутом за то, что один у него попросил есть, а другой молыл: «краше бы сего житья смерть!» И он, бив за то кнутом, послал нагих за реку мухам на сведение и, держав сутки, взял назад. И потом Михаиле умер, а Галахтиона Матюшке Заряну велел Пашков в пустой бане прибить палкою. А преж тово ево же, Галахтиона, и Стефана Подхолюгу, и Харпегу, и иных многих бил кнутьем за то, что оне с голоду кобыльи кишки немытые с калом и кровь с снегом хватали и ели от нужи великия.

Березовскаго казака Акишу бил кнутом за то, что он ево, Афонасьевы, три щуки распластал нехорошо, не умеючи. Такова ево милость. Афонасьева, была к государевым служивым людям. Кожи, и ноги, и головы давал есть казакам, а мяса своим дворовым людям. А иных двух человек повесил, ей, безвинно. Прочих же ево ругательств и муки к государевым служивым людям не достанет ми повествовати лето. А иные ево, Афонасьевы, ругательства сказать странно и страшно: при смерти их и причащать мне не давал, и пречистыя тайны у меня отнял и держал у себя в коробке. Да приходили в Нерчинской острог из Енисейска служилые люди, пятидесятник Иван Елисеев с товарыщи, с грамотами государевыми, как Бог дал государыню царевну и великую княжну Софью Алексеевну. И он, Афонасей, для вести, чтоб про него на Руси неведомо было, не отпустил их назад и уморил в дощенике двух человек, прикащика самова Ивана да толмача Констянтина.

 

 

«ТРЕТЬЯ» ЧЕЛОБИТНАЯ

Христолюбивому государю, царю и великому князю Алексею Михайловичю, всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодер[жцу], бьет челом богомолец твой, в Даурех мученой прото[поп], Аввакум Петров.

Прогневал, грешной, благоутроби[е] твое от болезни серца неудержанием моим; а иное тебе, свету-государю, и солгали на меня, им же да не вменит Господь во грех.

Помилуй мя, равноапостольный государь-царь, робятишек ради моих умилосердися ко мне! С великою нуждею доволокся до Колмогор; а в Пустоозерский острог до Христова Рождества не возможно стало ехать, потому что путь нужной, на оленях ездят. И смущаюся, грешник, чтоб робятишка на пути не примерли с нужи. Милосердый государь, царь и великий князь Алексей Михайлович, всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержец! Пожалуй меня, богомольца своего, хотя зде, на Колмогорах, изволь мне быть, или как твоя государева воля, потому что безответен пред царским твоим величеством.

Свет-государь, православной царь! Умилися к странству моему, помилуй изнемогшаго в напастех и всячески уже сокрушена: болезнь бо чад моих на всяк час слез душу мою исполняет. И в даурской стране у меня два сына от нужи умерли. Царь-государь, смилуйся.

 

 

«ЧЕТВЕРТАЯ» ЧЕЛОБИТНАЯ «СПИСОК С ГРАМОТКИ»

Государь-царь, державный свет! — протопоп Аввакум, не стужаю ти много, но токмо глаголю ти: радоватися и здравствовати о Христе хощу, и благоволит душа моя, да благословит тя Господь, и света мою государыню-царицу, и детушек ваших, и всех твоих да благословит их дух и душа моя во веки. Помню твой приказ с Дементьем: приказывал памятовати о себе, — нет, государь, не забуду. Якож зрит Господь, сердце мое не притворяя, говорю: аще получю дерзновение и в будущем веце, и там о тебе хощу припасти ко всех Владыце, не токмо зде, в темнице. Протопоп Аввакум не помнит тово ничево, благодатию Божиею, что над ним делается. Одново желаю — пред Богом стати вам непостыдным. Да и много столько мне, грешному, — забыти ваше благородие! Один ты у нас царь на сем свете. Да и надеюся, яко силен Бог спасти нас с вами. Ну, государь, моли ж ся и за мя, грешнаго, и в чем перед тобою погрешил, прости мя; а тебя тако ж да простит Господь Бог и да помянет любовь твою ко мне нищему, во царствии своем, егда приидет воздати комуждо по делом его.

Да и заплутаев тех Бог простит, кои меня проклинали и стригли: рабу Господню не подобает сварится, но кротку быти ко всем. Не оне меня томят и мучат, но диявол наветом своим строит; а оне тово не знают и сами, что творят. Да уж, государь, пускай, быти тому так! Положь то дело за игрушку! Мне то не досадно. Посем паки да благословит тя третицею Господь и дух мои здесь и в будущем веце.

Прости ж, государе, уже рыдаю и сотерзаюся страхом, и недоумением содержим семь; помышляю моя деяния и будущаго судища ужас. Брат наш, синбирской протопоп Никифор, сего суетнаго света отъиде; посем та же чаша и меня ждет. Ох, увы мне, окаянному, и горе! Како отвещаю бессмертному судии, Царю всех и Богу! Токмо надеюся на Его праведный щедрости, понеж любящим его вся поспешествуют во благое. Подобает, государь, и всем нам помышлятн смерть, ад, небо, и отца нашего, протопопа Стефана, учение помнить. Паки тя, государь, благословляю и, опрятне став, поклоняюся тебе, самодержавному, честне.

А корму твоего, государева, дают нам в вес — муки по одному пуду на месяц, да и о том слава Богу. Хорошо бы, государь, и побольши для нищие братии за ваше спасение. Изволь, самодержавие, с Москвы отпустить двух сынов моих к матери их на Мезень, да тут, живучи вместе, за ваше спасение Бога молят; и не умори их с голоду, Господа ради. А обо мне, якож Богу и тебе годе: достоин я, окаянный, грехов ради своих, темнице пустозерской. Умилися, святая душа, о жене моей и о детех.

 

 

«ПЯТАЯ» ЧЕЛОБИТНАЯ

Царь-государь и великий князь Алексей Михайлович! Мнагажды писахо[м] тебе прежде и молихом тя, да примиришися Богу и умилишися в разделении твоем от церковн[а]го тела. И ныне последнее тебе плачевное моление приношу, из темницы, яко из гроба, тебе глаголю: помилуй единородную душу свою и вниди паки в первое свое благочестие, в нем же ты порожден еси с прежде бывшими тебе благочестивыми цари, родители твоими и прародители; и с нами, богомольцы своими, во единой святой купели ты освящен еси; единыя же Сионския церкви святых сосец ея нелесным млеком воспитен еси с нами, сиречь единой православной вере и здравым догматом с нами от юности научен еси.

Почто по духу братию свою тако оскорбляеши? Единаго бо мы себе Отца имамы вси, иже есть на небесех, по святому Христову Евангелию. И не покручинься, царю, что тако глаголю ти: ей, истинна так. Господин убо есть над всеми царь, раб же со всеми есть Божий. Тогда же наипаче наречется господин, егда сам себе владеет и безместным страстей не работает, но споборника имея благочестива помысла, непобедимаго самодержца бессловесных страстей, иже всех матеря похоти всеоружием целомудрия низлагает. «Честь царева суд любит», по пророку. Что есть ересь наша или кий раскол внесохом мы во церковь, якож блядссловят о нас никонияня, нарицают раскольниками и еритиками в лукавом и богомерском Жезле, а инде и предотечами антихристовыми? Не постави им Господь греха сего, не ведят бо беднии, что творят. Ты самодержче, суд подымеши о сих всех, иже таково им дерзновение подавый на ны. Не вемы в себе ни следу ересей, коих пощади нас Сын Божий от такова нечестия и впредь, ниж раскольства: Бог сведетель и пречистая Богородица и вси святии! Аще мы раскольники и еретики, то и вси святии отцы наши и прежний цари благочестивии, и святейшия патриархи такови суть.

О, небо и земле, слыши глаголы сия потопныя и языки велеречивый! Воистинну, царь-государь, глаголем ти: смело дерзаете, но не на пользу себе. Кто бы смел рещи таковыя хульныя глаголы на святых, аще бы не твоя держава попустила тому быти? Вонми, государь, с коею правдою хощеши стати на страшном суде Христове пред т[ьм]ы ангельскими и пред всеми племены]2 язык верных и зловерных. Аще во православии нашем, отеческих святых книгах и в догматех их хотя едина ересь и хула на Христа Бога и церковь его обрящется, ей, ради мы за них прощаться пред всеми православными, паче же за то, аще мы что от себя внесохом — соблазны или раскол — во церковь. Но несть, несть! Вся церковная права суть разумевающим истинну и здрава обретающим разум по Христе Исусе, а не по стихиям сего мира, за ню же мы страждем и умираем и крови своя проливаем. Испытай, царю християнский, писание и виждь, яко в последняя времена исправления веры и обретения истинны нигде же несть и не будет, но везде писано есть, что в последняя времена отступят веры, а не исправят ю, и исказят писания, и превратят, и внесут ереси погибельныя, и многих прельстят. Сице везде суть в писаниих святых узриши. И не дивися, тако истинна. Христос сам рече: «егда приидет Сын Человеческий, обрящет ли веру свою на земли?» На се богословцы глаголют: не обря[ще]т, кроме малых избранных, забегших в горы, а во градех и селех не обрящется ни единаго православна[го] епископа и попа. Тако будет, царю, по словеси Христову. И помяни дни Ноевы: много ли осталось благочестивых пред потопом? Веси, только осмь душ. И в скончании века тако будет: мало Христово стадо, много же сатанино и антихристово воинство будет. И ты не хвалися. Пался еси велико, а не востал искривлением Никона, богоотметника и еретика, а не исправлением, умер еси по души ево учением, а не воскрес. И не прогневися, что богоотметником ево называю. Аще правдою спросиши, и мы скажем ти о том ясно с очей на очи и усты ко устом возвестим ти велегласно; аще ли же ни, то пустим до Христова суда: там будет и тебе тошно, да тогда не пособишь себе ни мало. Здесь ты нам праведнаго суда со отступниками не дал, и ты тамо отвещати будеши сам всем нам, а льстящий и ласкающий тебе, им же судом судиша нас, тако ж и сами от Христа и святых его осудятся, и в ню же меру мериша нам, возмерится им от Сына Божия. Несть бо уже нам к ним ни едино слово. Все в тебе, царю, дело затворися и о тебе едином стоит. Жаль нам твоея царския души и всего дому твоего, зело болезнуем о тебе, да пособить не можем ти, понеж сам ты пользы ко спасению своему не хощешь.

А о греческих властех и вере их нынешной сам ты посылал прежде испытовати у них догматов Арсения Суханова и ведаешь, что у них иссяче благочестие по пророчеству святых — царя Констянтина и Силивестра папы, и ангела Божия, явльшагося тогда Филофею Цареград[скому] патри[арху] и сказавшу о том же. Ведаешь ли, писано се во Истории о белом клаб[уце и,] ведая, почто истинну в неправде содержиши? Сего ради открывается гнев Божий на вас и бысть многажды ты наказан от Бога и все царство твое, да не позналися есте.

А еже нас не велишь, умерших, у церкви погребати, и исповеди и святых тайн лишать в животе сущих еще коих, да Христос нас не лишит благодати своея: той есть присно с нами и будет, надеем бо ся на нь крепко, и никто ж — человек смертной и тленной — отлучити нас от него возможет, с ним бо стражем и умираем. А по смерти нашей грешная телеса наша — добро так, царю, ты придумал со властьми своими, что псом пометати или птицам на растерзание отдати. Вемы бо, да и ты слышишь по вся дни во церкви, яко святым мучеником ни единому честнаго погребения не бысть от убивающих их или в темницах умеряющих, но метаху их в бесчестныя места, и в воду иных, и в ровы, и в кал, овых же и сожигали мощи, да Христос их нигде не забыл. Тако ж и нас негли не забудет надежда наша и купно с первыми соберет кости наша в последний день и оживотворит мертвенная телеса наша Духом Святым. Несть мы лутши древних мученик и исповедник — добро так нам валятися на земли! Земли же есть и добровольне себе святии отцы погребати себе не повелеша, великаго ради смирения, да большую мзду восприимут от Христа Бога, И елико ты нас оскорбляеши больши и мучишь, и томишь, толико мы тебя любим, царя, больши и Бога молим до смерти твоей и своей о тебе и всех кленущих нас: спаси, Господи, и обрати ко истинне своей! Аще ж не обратитеся, то вси погибнете вечно, а не временно.

Прости, Михайлович-свет, либо потом умру, да же бы тебе ведомо было, да никак не лгу, ни ж притворяйся говорю: в темнице мне, яко во гробу, сидящу, что надобна? Разве смерть? Ей, тако. Некогда мне молящюся о тебе с горькими слезами от вечера и до полунощи и зело стужающу Божеству, да же бы тебе исцелитися душею своею и живу быти пред ним; и от труда своего аз, многогрешный, падох на лицы своем, плакахся и рыдая горько, и от туги великия забыхся, лежа на земли, и видех тя пред собою или ангела твоего умиленна стояща, подпершися под лице правою рукою. Аз же возрадовахся, начах тя лобызати и обымати со умиленными глаголы. И увидех на брюхе твоем язву зело велику, исполнена гноя многа, и убоях, вострепетах душею, положих тя взнак на войлок свой, на нем же молитвы и поклоны творю, и начах язву на брюхе твоем, слезами моими покропляя, руками сводити, и бысть брюхо твое цело и здраво, яко николи же боле. Душа ж моя возрадовалася о Господе и о здравии твоем зело. И паки поворотих тя вверх спиною твоею, видех спину твою сгнившу паче брюха, и язва больши первый явихся. Мне ж так же плакавшуся, руками сводящу язву твою спинную, и мало-мало посошлася и не вся исцеле. И очютихся от видения того, не исцелих тя всего здрава до конца. Нет, государь, большо покинуть мне плакать о тебе, вижу, не исцелеть. Ну, прости ж, Господа ради, дондеж увидимся с тобою.

Якож присылал ко мне Юрья Лутохина, и рекл он, Юрье, усты твоими мне на Угреше: «рассудит-де, протопоп, меня с тобою праведный судия Христос». И я на том же положил: буди тако по воли твоей. Коли тебе, государь, тако годе, ино и мне тако любо: ты царствуй многа лета, а я мучуся многа лета, и пойдем вместе в домы своя вечныя, еда Гог изволит. Ну, государь, да хотя меня и собакам приказал выкинуть, да еще благословляю тя благословением последним, а потом прости, уж тово чаю только. Царь-государь Алексей Михайлович, любим бо еси мне, исповемся тебе всем сердцем моим и повем ти вся чюдеса Господня. Ей, не лгу — буди мне с сею ложью стати на страшней суде с тобою пред лицем Господним. Того ради хощу тебе сказать, яко мнит ми ся, не коснит Господь о кончине моей, и помышляет ми ся, будет скоро о[т]ложение телиси моему, яко утомил мя еси зело, еще ж мне и самому о жизни сей нерадящу.

Послушай, державне, побеседаю ти, яко лицем к лицу. Нынешня 177 году, в великий пост на первой неделе по обычаю моему хлеба не ядох в понедельник, тако ж и во фторник, и в среду не ядох, еще жив четверг не ядше пребых, в пяток же прежде часов начах келейное правило, псалмы Давыдовы пети, прииде на мя озноба зело люта, и на печи зубы мои розбило с дрожи. Мне же, и лежа на печи, умом моим глаголющу псалмы, понеж от Бога дана Псалтырь и наизусть глаголати мне, — прости, царю, за невежество мое, — от дрожи тоя нападе на мя мыт; и толико изнемог, яко отчаявшу ми ся и жизни сея, уже всех дней не ядшу ми дней с десять и больши. И лежащу ми на одре моем и зазирующу себе, яко в таковыя великия дни правила не имею, но токмо по чоткам молитвы считаю, и Божиим благоволением в нощи вторыя недели, против пятка, распространился язык мой и бысть велик зело, потом и зубы быша велики, а се и руки быша и ноги велики, потом и весь широк и, пространен под небесем по всей земли распространился, а потом Бог вместил в меня небо, и землю, и всю тварь. Мне же, молитвы беспрестанно творящу и лествицу перебирающу в то время, и бысть того времени на полчаса и больши, и потом восставши ми от одра лехко и поклонившуся до земля Господеви, и после сего присещения Господня начах хлеб ясти во славу Богу.

Видишь ли, самодержавие? Ты владеешь на свободе одною русскою землею, а мне Сын Божий покорил за темничное сидение и небо и землю; ты, от здешняго своего царства в вечный свой дом пошедше, только возьмешь гроб и саван, аз же, присуждением вашим, не сподоблюся савана и гроба, но наги кости мои псами и птицами небесными растерзаны будут и по земле влачимы; так добро и любезно мне на земле лежати и светом одеянну и небом прикрыту быти; небо мое, земля моя, свет мой и вся тварь — Бог мне дал, якож выше того рекох. Да не первому мне показано сице; чти, державный, книгу Палею: егда ангел великий Альтез древле восхитил Авраама выспрь. сиречь на высоту к небу, и показа ему от века сотворенная вся, Богу тако извольшу. А и ныне, чаешь, изнемог Бог? Несть, несть, той же Бог всегда и ныне, и присно, и во веки веком. Аминь.

Хвалити ми ся не подобает, токмо о немощах моих, да вселится в мя сила Христова — не только то тово Божия присещения. Егда мне темныя твоя власти волосы и бороду остригли и, проклявше, за твоим караулом на Угреше в темнице держали, — о, горе мне, не хочется говорить, да нужда влечет, — тогда нападе на мя печаль, и зело отяготихся от кручины и размышлях в себе, что се бысть, яко древле и еретиков так не ругали, якож меня ныне: волосы и бороду остригли, и прокляли, и в темнице затворили никонияня, пущи отца своего Никона надо мною, бедным, сотворили. И о том стужах Божеству, да явит ми, не туне ли мое бедное страдание.

И в полунощи во всенощное, чтущу ми наизусть святое Евангелие утреннее, над ледником на соломке стоя, в одной рубашке и без пояса, в день Вознесения Господня, бысть в дусе весть, и ста близ меня по правую руку ангел мой хранитель, улыскаяся, и приклонялся ко мне, и мил ся мне дея; мне же чтущу святое Евангелие не скоро и ко ангелу радость имущу, а се потом изо облака Госпожа Богородица яви ми ся, потом и Христос с силами многими и рече ми: «не бойся, Аз есмь с тобою». Мае же к тому прочетше к концу святое Евангелие и рекшу: «слава тебе, Господи», и, падшу на земли, лежащу на мног час, и, егда отъиде слава Господня, востах и начах утреннюю кончати. Бысть же ми радость неизреченна, ея же невозможно исповедати ныне. За любовь тебе Господню, Михайлович, сказано сие, понеже хощу умереть. Молю тя именем Господним, не поведай врагом моим, никониянам, тайны сея, да не поругают Христа Исуса, Сына Божия и Бога: глупы веть оне, дураки, блюют и на самого Бога нечестивыя глаголы; горе им, бедным, будет.

Посем, государь, мир ти и паки благословение, аще снабдиши о нем же мо[лю твою царскую душу; аще ли же ни, буди во] ля твоя, якож хощеши. Не хотелося боло мне в тебе некрепкодушия тово: веть то всячески всяко будем вместе, не ныне, ино тамо увидимся, Бог изволит.

 

 

ЧЕЛОБИТНАЯ ЦАРЮ ФЕДОРУ АЛЕКСЕЕВИЧУ

Благаго и преблагаго и всеблагаго Бога нашего благодатному устроению, блаженному и треблаженному и всеблаженному государю нашему, свету-свитилу, рускому царю и великому князю Феодору Алексеевичу.

Не смею нарещися богомолец твой, но яко некий изверг, и непричастен ногам твоим, издалеча вопию, яко мытарь: милостив буди ми, Господи; подстилаю главу и весь орган тела моего со гласом: милостив буди ми, Господи, яко серафинисса, жена еллинска к Сыну Божию, ибо и пси ядят от крупиц, падающих от трапезы Господий своих. Ей, пес есмь аз, но желаю крупицы твоея милости.

Помилуй мя, страннаго, устраншагося грехми Бога и человек, помилуй мя, Алексеевич, дитятко красное, церковное! Тобою хощет весь мир просветитися, о тебе люди Божия расточенныя радуются яко Бог нам дал державу крепкую и незыблему. Отради ми, отрасль царская, и не погуби мене со беззаконньми моими, ниже в век враждовав, соблюдеши зол моих, зане ты еси царь мой, и аз раб твой; ты помазан елеом радости, а аз обложен узами железными; ты, государь, царствуешь, а аз во юдоли плачевной плачюся. Увы мне! Кого мя роди мати моя! Проклят день в онь же родихся, и нощь она буди тьма, еже изведе из чрева матере моея.

Помилуй мя, сыне Давыдов, помилуй мя! Аще благодать обретох пред тобою, помилуй мя! Услыши моление мое, внуши молитву мою не во устнах льстивых! Глаголю ти: разрежь чрево мое и посмотри сердце мое, яко с трепетом молю и мил ся дею; припадаю: приклони ухо твое и внуши глаголы моя из болезненны души. Царю, послушав, от лют мя избави: един бо еси ты нашему спасению повинен. Аще не ты по Господе Бозе, кто нам поможет? Столпи поколебашася наветом сатаны, патриарси изнемогоша, святители падоша, и все священство еле живо — Бог весть!-али и умроша. Увы, погибе благоговейный от земля и несть исправляющаго в человецех! Спаси, спаси, спаси их, Господи, ими же веси судьбами! Излей на них вино и масло, да в разум приидут!

А что, государь-царь, как б ты мне дал волю, я бы их, что Илия пророк, всех перепластал во един час. Не осквернил бы рук своих, но и освятил, чаю. Да воевода бы мне крепкой, умной — князь Юрья Алексеевич Долгорукой! Перво бы Никона, собаку, и рассекли начетверо, а потом бы никониян. Князь Юрья Алексеевич, не согрешим, небось, но и венцы победныя приимем! Помнишь, ты мне жаловал, говорил: «естлн-де, что, протопоп Аввакум, — на соборе том говорит, — и я тебе сопротив безответно реку: «государь, видно, так ты»». Да инде и слава Богу.

А после не так у них стало. Бог судит между мною и царем Алексеем. В муках он сидит, слышал я от спаса; то ему за свою правду. Иноземцы те что знают? Что велено им, то и творили. Своего царя Константина, потеряв безверием, предали турку, да и моего Алексея в безумии поддержали, ко-стельники и шиши антихристовы, предлагатаи, богоборцы! Князь Юрья Алексеевич, здрав буди, а благословение мое есть на главе твоей. Помнишь, и дважды благословил тя да ныне так же. Прости и моли о мне, грешном, Бога, да не разлучит нас во царствии своем в день века. Мои, светы, вы все, князи и боляре, отступником до вас нет дела. Говорите Иоакиму патриарху, престал бы от римских законов: дурно затеели, право. Простой человек Яким-от. Тайные те шиши, кои приехали из Рима, те ево надувают аспидовым ядом. Прости, батюшко Якимушко! Спаси Бог за квас, егда напоил мя жаждуща, егда аз с кобелями теми грызся, яко гончая собака с борзыми, с Павлом и Ларионом.

Чюдо! Чюдо! Заслепил диявол! Отеческое откиня, им же отцы наши, уставом, до небес достигоша, да странное богоборство возлюбиша, извратишася. Не я самим умыслом, скверной, затеваю, ни, ни, никако же, но время открыет, яко чаша в руце Господни нерастворенная исполнь растворения и уклони от сея в сию, обаче и дрождие его не искидашася. Псалмопевец глагола: «и дрождей не кинет даром, но испиют ё вси грешнии земля». Рече Господь: «имеяй уши слышати, да слышит!»

Прости, прости, прости, державне, пад, поклоняюся. Прости, Господа ради, в чем согрубил тебе, свету. Благословение тебе от всемогущия десницы и от меня, грешнаго, Аввакума протопопа. Аминь.

 

 

ПОСЛАНИЕ ЦАРЕВНЕ ИРИНЕ МИХАЙЛОВНЕ РОМАНОВОЙ

Свет-государыня, всегосподованная дево, Ирина Михайловна! Что аз, грубый, хощу пред тобою рещи? Вем, яко мудра еси, дево, сосуд Божий избранный, благослови поговорить! Ты у нас по царе над царством со игуменом Христом, игумения. Яко же он, надежа наша, иссек римскою властью любоплотный род еврейский, подобает государыня, и здесь любоплотным по тому же уставу быть. Не страша же глаголю, но предлагаю законопреступникам сбывшееся издревле во Израили. Егда в законе поблядят, тогда и разорение, егда же обратятся ко Господу Богу, тогда им милость и ужитие мирно и безмолвно. Но виждь, предобрая, что над собою и греки учинили, ко псу ездя, на Флоренском соборе истиннее рещи на сонмище жидовское, руки приписали, Мануилович с товарищи, что наведе греческой державе? Помнишь ли, свет, реченное или запамятовала? Ну, ино я препомню.

Тому лет с двести семьдесят с лишком, варвар, Бахмест турской, взял Царьград и брата Мануиловича Констянтин. Не коснел Христос, скоро указ учини. Блюдусь и трепещу. Та же собака заглядывает и в нашу бедную Росию. Мнит ми ся по греческому же уставу ступает, мало-помалу на высоту восходит и со диаяволом предуспевает. Егда помышляю, ужас меня объемлет; отвсюду ми тесно ныне, душа, плавание, а тогда телесем гробы. Преудобренная невесто Христова, не лучши ли со Христом помиритца и взыскать старая вера, еже дед и отец твои держали, а новую блядь в гной спрятать? Пускай Никонов устав мотыльноской до общаго воскресения тут препочиет. А будет так и не учинитца, тако глаголет Дух Святый, пострадать будет и нам, якоже и греком. А потом варвар попустит и на самую первую блудницу, еже есть костел римской, потом же и последний диявол, глаголю антихрист, потом пророцы Илия и Енох с Богословом, потом изменение твари. Потом се окених грядет, исходите во стретение его’, по глаголющему пророку: «зрех, дондеже престоли поставятся и Ветхий дньми седе, и книги разверзошася, и тьмы тьмами предстояху ему, и тысяща тысящами служаху ему». Тогда праведницы просветятся, а грешницы омрачатся, тогда християне возвеселятся, а никонияня восплачются и возрыдают, яко прииде отмщение коварству их.

Воистинну, государыня, никониянская вера и устав не по Бозе, но по человеку. Умыслил Никон оружием и пищальми и со дрекольми на противныя, не разумех пророка вопиюща: «не на лук бо мой уповаю и оружие мое не спасет мене». По тому же рекл прилично апостол Павел: «несть наша брань к крови и плоти, но к началом и ко властей и к миродержителем тьмы века сего, к духовом злобе поднебесным». И еще он же: «сего ради приимете вся оружия Божия, да возможете противитися в день лют, и вся содеявше стати». Паки он же: «станете убо препоясани чресла ваша истинною и оболкшеся во броня правды и обувше нозе во благовест-вования миру. Надо всеми же сими восприимше щит веры, в нем же возможете вся стрелы лукаваго разжженныя угасити».

Царевна-государыня, Ирина Михайловна! Умоли государя-царя, чтобы мне дал с никонияны суд праведный, да известна будет вера наша християнская и их никониянская. Иду, раб ваш, братися с турким по святей Божий церкви, взявши братию мою страждущих повсюду. Не надобе нам ни пищали, ни сабли, ни ино что от таковых, но токмо облецемся в ризы священный; попы и дияконы со кресты и с фимияном, а черньцы в черныя ризы и схимы. И всяк возраст мужеска полу и женска плачюще и восклицающе горце: «владыко, не остави нас сиры, но прииди и стани с нами, да воспоем песнь раба Божия Моисея: „коня и всадники фараоновы вверже в море, избранныя всадники потопи в Чермном мори»» и прочая. Надеюся на Господа, яко Ияков Никейский прогнав перскаго царя комарами.

А никонияня, патриархи и митрополиты и архиепископы со архимандриты и игумены, пускай против варвара своим сонмом пойдут. Как знают, так и молят по-своему Бога. В молитвах их напечатано: «молимся тебе, дух лукавый». Пускай оне с лукавым духом, а мы, християне, со Христом Исусом. Нам оне, поганцы, в товарищы не надобны. Мы пойдем на турская полки от десных, в руках победное оружие, крест, держа, а никонияня пускай да идут о левую, с крыжами и с партесным пением. Оне пускай против воевод идут турскаго, а мы на самого диязола и Салтана-царя. Я хощу о Христе Бозе моем, яко Давыд на Голияда, тако и Салтана-царя патрахилию обязав, в Москву притащу ти и пред царя моего поставлю, яко пса, и благословение царю-государю подам. Пойду в пустыню, куды очи несут, направляем Христом и пречистою Богородицею, а избранное Христово воинство, куды кто хочет, туды и поди, Бог благословит. А никонияня назад не возвратятся, тако глаголет Дух Святый, истреблени будут, яко Мадиям и Сисара, Иавим в потоце Кисове, со иноплеменники брашася, погибнут вси, потребятся, яко древле во Аендоре, будут яко гной земный. Да больше того полно говорить, будет так, якоже рекох.

По сих всех прости мя, святая душа, и благослови, елико согреших словом и делом и помышлением и осуждением и всеми моими чювствы. Аминь.

 

 

ПИСЬМА И ПОСЛАНИЯ СЕМЬЕ

«СПИСОК С ГРАМОТКИ СТРАДАЛЬЦА ХРИСТОВА АВВАКУМА ОТЦА»

Детям моим благословение и дому моему мир! Настасья, больше мне с вами только видания, прижали плотно ко узам. В Пафнотьеве монастыре держали девять недель на переменных цепях. И после того мчали к Москве девяносто верст на переменных лошедях, не отдыхая; затрясли было. Потом остригли и прокляли. У Николы на Угреше сежю в темной полате, весь обран и пояс снят со всяцем утвержением, и блюстители пред дверьми и внутрь полаты — полуголова со стрельцами. Иногда есть дают хлеб, а иногда и щи. Дети бедные к монастырю приезжают, да получить меня не могут: всяко крепко от страха, насилу и домой уедут. Нет у меня строки книжные, пою Богу моему наизусть: глагол Божий во устех моих. Подстилаю плоть души моей и почиваю на ребрех, одеваюся слезами и воздыханием, видя людей, в конец прельстившихся.

А вас уже я и забыл, токмо прошу о спасении вашем. Аще жив, мизинцу моему целование, аще же умер, блажен есть. Паки всем благословение. Помолитеся о мне, да же совершу путь течения добре. Дорого столбец сей куплен, неколи много писать. Писано же лучинкою.

Помышляю о себе, яко удавят мя еретики: попущено бо им гораздо. Не обленись, жена, детей тех понуждати к молитве, паче же сами молитеся. Молитва бо Петра из темницы избави, молитва Иону из чрева китова изведе, молитва триех отроков от огня свободи, молитвою Анна Самойла породи, молитвами вси святии спасошася, молитва прилежна паче огня на небо возлетает. Добро молитва! Ей же помогает пост и милостыня. Не ленитеся молитися, да не бесплодии будете. В Вознесеньев день, в темнице, во время утрени начах чести святое Евангелие. Падох на лици моем и глаголах: «кто есмь аз, умерый пес, яко Господь присети мя в темнице?» По сих мысленныма очима видех Господа, и глаголюща ми: «не бойся, Аз есмь с тобою!» И в то время радости многия исполнен бых. О сих до зде. Воистинну, молитися добро. Мир вам паки.

Еще ми от бесов многи наветы и пакости бывают, и о сих ныне несть ми глаголати подробну. Молитеся о мне, да избавлюся от них. Писано в темнице лучинкою, кое-как. Мая в 1 день.

 

2

Сыну Ивану и Прокопью, с матерью и с братом ц сестрами, с женою и дочерью, всем благословение. Посланы грамотки к Москве, и ты их, прочетше, запечатай и сошли. Да к вам же послано десять крестов — старец трудился. Мне бояроня главотяжец да саван прислала против первых писем. Буде от нея грамотки к вам придут, не роспечатовайте. Будет годно, я отселе к вам пришлю. Паки мир вам. А кресты кедровые послано. Запечатай грамотки, да пошли к Москве. Еще таинства в крестом, а грамоток в мир не чтите — петь себе.

 

3

Ивану с матерью, и с женою, и с дочерью, и Прокопью с братом, и с сестрами, и с домашними, Феодору с Лукою, всем без розбору — благословенье]; Марковну, Бог простит.

Пришли с Машиги[ным] ваши все посылки. Я Огрофене холстинку послал, да неведомо до нея дошла, неведомо — нет; уш-то ей, бедной, некому о том грамотки написать? Уш-то она бранится с братиею? А я сетую: не весть — дошла, неведомо — нет. А о рубашках, — я с Тимофеем писал, и про холстинку и про него, что он сплутал, нам посылку с Москвы не привез. И он уш-то то и отодрал? Три рубахи пришлите. Давн[о] рубахи надобно: часто наг хожу. Да и башмачишков нет, какие бы нибудь, да и ферезишков нет, да и день-женец нет. Грамотки, Иван, бояроне в столпчик запечатай да пошли. Послал ныне богоявленской воды боченку, а летом — августовы; а и нынешнюю и первую сам святил. О мире преж сего писал я вам, Феодор, что об одном деле двожды говоришь? В первые, реку, лета быша православнии епископи, аще и при Никоне священо. И Маремьяне попадье я грамотку с Ываном Архиповым послал, велю жить с попом, что она плутает? Апостол глаголет: «святит бо ся муж неверен о жене верней». Многонько там писано. А ныне с Стефаном…, послал с сестрою, неколи много писать, надобе боло итить.

В Соловки те, Феодор, хотя бы подъехал, письма те спрятав, в монастырь вошел как мочно тайно бы, письма те дал, а буде нельзя, ино бы и опять назад со всем. И как весною приедете, тогда и Орину привезите; а у вас бы жила смирно, не плутала; а буде станет плутать, и вы ее смиряйте. Хто тебе научил указывать тово мне, чтоб я Федосъе той запретил? Плутаешь иное и ты много. Ведаю веть я и твое высокое житье, как, у нее живучи, кутил ты!

Горе, барте, мне с вами стало.

 

4

Возлюблении, молю вы, яко странники и пришельцы, отгребатися от плотских похотей, яже воюют на душю нашу. Воистинну, по пророку, вся суета суете, и все суетие. От нужных не заповедано промышлять, но излишняя отсекать. Аще о внешнем всегда будем пещися, а о души когда будем промышлять? Тогда, егда умрем? Мертвый не делает, мертвому тайны не открываются. Когда от века слышать, еже бы мертвый что доброе сотворил? Токмо видим воню от гроба злосмрадну исходящу и червьми тело растлеваемо, понявою повиваемо и землею покрываемо. Увы, красный уныл и ясен померк! Где благолепие лица, где светлейши очи, где юность и зрак наш? Все исше, яко цвет, яко трава подсечена бысть. Воистинну, вся увяди смерть. Уже к тому не печется о суетной многострастной плоти. Где ныне род и друзи? Се бо разлу[ча]емся. Воистинну, суета человеческая.

Ну, Марковна, али не так говорю? Ей, так. Чего для печесься о излишних и о плотских скорбишь? Глаголете ми: «не знаем-де как до конца доживать». Имеющу пищу и одежду, сим довольна будем, а [о] прочих возложим на Бога. Али Бог забыл нас? Ни, ни. «Аще и забудет мати не помиловати рожения своего, но аз не забуду», — рече Господь. — «Не пять ли птиц ценится единому пенязю, и ни едина от них падет без воли отца моего. Вас же и власы главныя вси изочтены суть. Не убойтеся, убо мнозех птиц лутше есте вы». Имеши ли речению сему веры? Поверь, не ложно. Рече Господь: «небо и земля мимо идут, а словеса моя не имут прейти». Разве неверен и невежда не имеет сему веры! Аз верую Богу моему, ему же и служю всею совестию от чиста сердца, яко будет, так и есть, еже рече Господь. А егда обнажихся во имя его пресвятое и от труда повалился в темнице, молитву говорю лежа, псалом: «внуши, Боже, молитву мою и не презри моления моего», и прочая. Егда доидох речи «умякнуша словеса их паче елея, и та суть стрелы», примрачило ум мой о том месте. И речено ми, надо мною, от образа: «возверзи на Господа печаль свою, и той тя препитает, не даст в век молвы праведнику». И вскочил и поклонихся Господеви. А сам говорю: «ты же, Боже, низведеши их в студенец нетления», и прочая. Потому и рубашку с себя скинул и поверг неимущим. Наг оттоле и доныне, — уже три года будет, — да Бог питает мя и согревает, и вся благая подает ми изобильно. Слава о всех сих Творцу и содетелю всех Христу-Богу, и Богородице-свету со бесплотными и со всеми святыми!

И ты, Марковна, положися всею крепостю душевною на Христа и Богоматерь: она, надежда наша, не оставит нас погружаться в неверствии и бури. Вем до конца, яко попреизлиха о нас печется она и промышляет все, упование наше, и покрывает нас кровом крылу своею и от враг огражает же. Надолго ли бы ми жили, аще бы не она защищала? Ведайте, каково диявол на нас огнево дышет со угодники своими, — в Даурах и повсюду — живых поглотити ищет! Да Бог не выдаст, уповаю нань крепко. Помните, зверь даурский всяко распопу беднова, еже есть меня, протопопа, умышлял погубить, а не явно ли Божия милость? На Москве в руки мне Бог его выдал, — растеняся, лежит предо мною, что мертвой! Помнишь, жена, как он мне говорит: «ты волен, и со мною что хощешь, то и сотворишь!» А я постриг его и посхимил по воли Божий и по докуки своей к нему, свету. Помнишь ли, в Даурах казаком на поезде говорил и в Енесейске Ржевскому, и везде по городом: «мне, — реку, — Пашкова постричь надобно!» Да Бог мне тово и дал. А то вы и не ведаете, как о том докучал Богу.

А нынешнюю зиму потерпите только маленько: силен Бог, уже собак тех, перепутав огненным ужем, отдаст нам в руки. Тогда умей спасать их. А что им попущено от нас умерщвлять, и то добро так. По Господню речению сбывается: «и умертвят от вас, и будете ненавидими всеми имени моего ради, и влас главы вашея не погибнет. В терпении вашем стяжите душа ваша». Ну, да полно тово.

Спаси Бог, Афанасьюшко Аввакумович, голубчик мой! Утешил ты меня! Сказывал воевода здешней, по-хваляя тебе, были-де у него вы, и он-де спросил тебя: «как-де ты, Афанасей персты слагаешь?» И ты-де показал ему, воеводе: «вот-де, я слагаю». А он-де тебе молвил: «уже-де где отец и мати, там же будешь!» И ты-де супротив рек: «силен-де Бог, не боюся!». Воистинну, Господь силен, не боюся никого! Упование нам на него, Владыку. Яко лев рычи, живучи, обличая их многообразную прелесть.

А учителя твоего, Григорья, что не слышать? Жив ли он, беднинькой? А девок тех, свет, учи, Марью да, Окулину, а сам у братей учися. Не гнушайся их, что оне некогда смалодушничали, на висилицу Христа ради не пошли: уж то моего ради согрешения попущено изнеможение. Что же делать? И Петр апостол некогда так сделал, слез ради прощен бысть. А он так же Богу кающихся прощает и припадающих к нему приемлет. Разговаривай братии: «не сетуйте-де о падении своем выше меры, — простит вас. Да и батюшко-де по воле Божий вас прощает и разрешает, дает прощение в сии век и в будущий». Впредь не падайте, стойте; задняя забывающе, на предняя простирающеся, живите. Един Бог без греха и без изврат, а человечество немощно, падает, яко глина, и востает, яко ангел. Се тому не работает греху, но присносущному Богу Христу, Сыну Божию, свету, со Отцем и со Святым Духом, ныне и присно и во веки веком.

Бог простит всех смалодушствующих и паки возвращайся на первое достояние! Аминь, аминь!

 

 

ПИСЬМА И ПОСЛАНИЯ БОЯРЫНЕ Ф. П. МОРОЗОВОЙ

 

1

Прежде сих грамоток за четыре месяца понудил мя Дух Святый сыну нашему о Христе написати благословение к брачному совокуплению: в нощи сжалися дух мой о нем, и возгореся душа моя, да благословен будет к женитве. И стрельцу у бердыша в топорище велел ящичек сделать, и заклеил своима бедныма рукама то посланейце в бердыш, и дал с себя ему шубу и денег близко полтины, и поклонился ему низко, да отнесет Богом храним до рук сына моего, света; а ящичек стрельцу делал старец Епифаний; а посланейце я никому не показал, писал ево и без твоево прошения: у меня он благословен буди Богом.

Да пишешь ты ко мне в сих грамотках на Федора, сына моего духовнаго, чтоб мне ему запретити от святых тайн по твоему велению, и ты, бытто патриарх, указываешь мне, как вас, детей духовных, управляти ко царству небесному. Ох, увы, горе! бедная, бедная моя духовная власть! Уж мне баба указывает, как мне пасти Христово стадо! Сама вся в грязи, а иных очищает; сама слепа, а зрячим путь указывает! Образумься! Веть ты не ведаешь, что клусишь! Я веть знаю, что меж вами с Феодором сделалось.

Писал тебе преж сего в грамотке: пора прощатца — петь худо будет, та язва будет на тебе, которую ты Феодору смышляешь. Никак не по человеку стану судить. Хотя мне 1000 литр злата давай, не обольстишь, не блюдись, яко и Епифания Евдоксия. Дочь ты мне духовная- не уйдешь у меня ни на небо, ни в безну. Тяжело тебе от меня будет. Да уж приходит к тому. Чем боло плакать, что нас не слушала, делала по своему хотению — и привел боло диявол на совершенное падение. Да еще надежа моя, упование мое, пресвятая Богородица заступила от диавольскаго осквернения и не дала дияволу осквернить душу мою бедную, но союз той злый расторгла и разлучила вас, окаянных, к Богу и человеком поганую вашу любовь разорвала, да в совершенное осквернение не впадете! Глупая, безумная, безобразная, выколи глазища те свои челноком, что и Мастридия. Оно лутче со единем оком внити в живот, нежели две оце имуще ввержену быти в геену. Да не носи себе треухов тех, сделай шапку, чтоб и рожу ту всю закрыла, а то беда на меня твои треухи те.

Ну, дружец мой, не сердитуй жо! Правду тебе говорю. Кто ково любит, тот о том печется и о нем промышляет пред Богом и человеки. А вы мне все больны: и ты и Федор. Не кручинься на Марковну; она ничево сего не знает; простая баба, право.

 

2

Господь грядет грешники мучити, праведники же спасти. Плачемся и воздыхаем, и приимем чювство онаго дне, в онь же безвестная и тайная открывый человеком отдаст по достоянию. Страшен Судия приидет, и кто против станет его? Не обленися потрудитися в нынешнем веце, предварим, и восплачемся прежде суда онаго, егда небеса погибнут, и звезды спадут, и вся земля поколеблется, да милостива обрящем тогда Бога нашего.

Свет моя, государыня! Люблю я правило нощное и старое пение. А буде обленишься на нощное правило, тот день окаянной плоти и есть не давай. Не игрушка душа, что плотским покоем ея подавлять! Да переставай ты и медок попивать. Нам иногда случается и воды в честь, да живем же. Али ты нас тем лутчи, что боярыня? Да единако нам Бог распростре небо, еще же луна и солнце всем сияет равно, такожде земля, и воды, и вся прозябающая по повелению владычню служат тебе не больши, и мне не меньши. А честь прелетает. Един честен, — тот, кто ночью востает на молитву, да медок перестанет, в квас примешивая, пить.

Еще ли, государыня, браниться? Мне мнится, обленилася ты на ночную молитву. Того ради тебе так говорю с веселием — Евангелие воспоминаю: «егда поносят вам и изженут вы, возрадуйтеся в тот день и взыграйте, се бо мзда ваша многа на небесах». Аще и радостию тебе глаголю, не радуйся о глаголех сих. Дние наши не радости, но плача суть. Воспомяни: егда ты родилася, не взыграла, но заплакала, от утробы исшед материи. И всякой младенец тако творит, прознаменуя плачевное сие житие, яко дние плача суть, а не праздника. Якоже мне, грешнику, на земли и праздника несть, развее святым и праведным, кои веселятся законы Божиими и заповедьми его соблюдающе. Тако и ты, государыня, плачи суетнаго жития своего и грехов своих, понеже призвал тя Бог в домовое строение и рассуждение; но и возвеселися, егда, в нощи востав, совершиши 300 поклонов в седьм сот молитв веселием и радости духовныя. И меня, грешнаго, помяни тут, надежда моя, к Богу, и жену мою и дети мои. Еще же реку ти: егда молишися, вниди в клеть свою, затвори двери своя, сиречь все помыслы злыя отринь и единому Богу гори душею; воздохни со восклицанием и рцы: «Господи, согрешила, окаянная, прости! Несмь достойна нарещися дщерь твоя, сотвори мя, яко едину от наемниц твоих!» Еще же глаголю: аще и все добродетели сотворишь, рцы души своей: «ничтоже благо сотворих, ниже начах добро творити.».

Нощию воставай, — не людем себя приказуи будить, но сама воспряни от сна без лености, — и припади, и поклонися сотворшему тя. А к вечеру меру помни сидеть, поклоны: егда метание на колену твориши, тогда главу свою впрямь держи; егда же великий прилучится, тогда главою до земли. А нощию триста метаний на колену твори. Егда совершиши сто молитв стоя, тогда «Слава» и «Ныне», «Аллилуйя», и тут три поклоны великия бывают. Тако ж и на «Достойне» всегда поклон великий. На святую Пасху и во всю пятьдесятницу и нощию — в пояс. И промеж Рожества и Крещения — в пояс. И во всякую суботу, и неделю, и в праздники — в пояс. Разве в Великую суботу, против Великаго дни — то метание на колену.

Блюдися, ты, государыня, лестьцов — чернцов, и попов, и черниц, еже бы не развратили душю твою, и всех злых человек уклоняйся, а с добрыми беседуй. Не презирай живова мертвеца.

 

 

ПИСЬМО БОЯРЫНЕ Ф. П. МОРОЗОВОЙ И КНЯГИНЕ Е. П. УРУСОВОЙ

Увы, измолче гортань мой, исчезосте очи мои! Благоволи, Господи, избавити мя. Господи, помощи ми потщися! Скоро да предварят на щедроты твоя, Господи, яко обнищахом зело. Помоги нам, Боже, Спасителю наш!

Свет моя, еще ли ты дышишь? Друг мой сердечной, еще ли дышишь, или сожгли, или удавили тебя? Не вем и не слышу; не ведаю — жива, не ведаю — скончали! Чадо церковное, чадо мое драгое, Феодосья Прокопьевна! Провещай мне, старцу грешну, един глагол: жива ли ты?

Увы, Феодосья! Увы, Евдокея! Два супруга нераспряженная, две ластовицы сладгоглаголивыя, две маслицы и два свещника, пред Богом на земли стояще! Воистинну подобии есте Еноху и Илии. Женскую немощь отложше, мужескую мудрость восприявше, диявола победиша и мучителей посрамиша, вопиюще и глаголюще: «приидите, телеса наша мечи ссецыте и огнем [ сожгите, мы бо, радуяся, идем к жениху своему Христу».,

О, светила великия, солнца и луна руския земли, Феодосия и Евдокея, и чада ваша, яко звезды сияющыя пред Господем Богом! О, две зари, освещающия весь мир на поднебесней! Воистинну красота есте церкви и сияние присносущныя славы Господни по благодати! Вы забрала церковная и стражи дома Господня, возбраняете волком вход во святая. Вы два пастыря, пасете, овчее стадо Христово на пажетех духовных, ограждающе всех молитвами своими от волков губящих. Вы руководство заблуждшим в райския двери и вшедшим — древа животнаго наслаждение! Вы похвала мучеником и радость праведным и святителем веселие! Вы ангелом собеседницы и всем святым сопричастницы и преподобным украшение! Вы и моей дряхлости жезл, и подпора, и крепость, и утверждение! И что много говорю? — всем вся бысте ко исправлению и утверждение во Христа Исуса.

Как вас нареку? Вертоград едемский именую и Ноев славный ковчег, спасший мир от потопления! Древле говаривал и ныне то же говорю: киот священия, скрижали завета, жезл Ааронов прозябший, два херувима одушевленная! Не ведаю, как назвать! Язык мой короток, не досяжает вашея доброты и красоты; ум мой не обымет подвига вашего и страдания. Подумаю, да лише руками возмахну! Как так, государыни, изволили с такия высокий степени ступить и в бесчестия вринутися? Воистинну подобии Сыну Божию: от небес ступил, в нищету нашу облечеся и волею пострадал. Тому ж и здесь прилично о вас мне рассудить.

Недивно, яко 20 лет и единое лето мучат мя: на се бо зван есмь, да отрясу бремя греховное; а се человек нищей, непородней и неразумной, от человек беззаступной, одеяния и злата и сребра не имею, священническа рода, протопоп чином, скорбей и печателей преисполнен пред Господем Богом. Но чюдно о вашей честности помыслить: род ваш, — Борис Иванович Морозов сему царю был дядька, и пестун, и кормилец, болел об нем и скорбел паче души своей, день и нощь покоя не имуще; он сопротив тово племянника ево роднаго, Ивана Глебовича Морозова, опалою и гневом смерти напрасной предал, — твоего сына и моего света.

Увы, чадо драгое! Увы, мой свете, утроба наша возлюбленная — твой сын плотской, а мой духовной! Яко трава посечена бысть, яко лоза виноградная с плодом, к земле приклонился и отъиде в вечная блаженства со ангелы ликовствовати и с лики праведных предстоит святей Троицы. Уже к тому не печется о суетной многострастной плоти, и тебе уже неково четками стегать и не на ково поглядеть, как на лошадки поедет, и по головки неково погладить, — помнишь ли, как бывало?

Миленькой мой государь! В последнее увидился с ним, егда причастил ево. Да пускай, Богу надобно так! И ты небольно о нем кручинься. Хорошо, право, Христос изволил. Явно разумеем, яко царствию небесному достоин. Хотя бы и всех нас побрал, гораздо бы изрядно! С Феодором там себе у Христа ликовствуют, — сподобил их Бог! А мы еще не вемы, как до берега доберемся. Поминаешь ли Феодора? Не сердитуеши ли на него? Поминай-су Бога для, не сердитуй! Он не больно пред вами виноват был, — обо всем мне пред смертию, покойник, писал: стала-де ты скупа быть, не стала милостыни творить и им-де на дорогу ничево не дала, и с Москвы от твоей изгони съехал, и кое-што сказывал. Да уже Бог вас простит! Нечево старова поминать: меня не слушала, как я говорил, а после пеняешь мне. Да што на тебя и дивить! У бабы волосы долги, а ум короток. Ну, прости ж меня, а тебя Бог простит во всем, Мучьтеся за Христа хорошенько, не оглядывайтеся назад.

Спаси Бог, денег ты жене моей и кое-что послала. Да мужик ничево не отдал, ни полушки, перед ним! Пускай ево! Не до денег нам ныне. У тебя и больши нашева заводов было, да отняли же. Да добро так! Благодарите же Бога, миленькие светы мои, не тужите о безделицах века сего. Ну, и тово полно — побоярила: надобе попасть в небесное боярство.

Мир вам, Евдокеи и Феодоре, и всем благословения. Заплатите же сему за труды принесшему.

Многогрешный инок Епифаний, пустынник честныя обители соловецкия, в темницы, яко во гробе, сидя, Бога моля, благословения преписал. О, светы мои, новые исповедницы Христовы! Потерпим мало, да великая воспримем.

 

 

ПИСЬМО К БОЯРЫНЕ Ф. П. МОРОЗОВОЙ, КНЯГИНЕ Е. П. УРУСОВОЙ И М. Г. ДАНИЛОВОЙ

Книга иноке Феодоре, а по-мирскии бояроне, с сестрами.

Херувимом подобящеся, отроцы в пещи ликовствоваху, вопиюще: «благословен еси, Боже, яко истинною и судом навел еси сый вся грех ради наших, препетый и препрославленный во веки вся». Молитвами святых отец наших, Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас. Аминь.

Херувимы многоочития, серафими шестокрильнии, воеводы огнепальныя, воинство небесных сил, тричисленная единица трисоставнаго Божества, раби вернии: Феодора в Евдокее, Евдокея в Феодоре и Мария в Феодоре и Евдокее! Чюдной состав — по образу святыя Троицы, яко вселенстии учителие: Василий, и Григорий, Иоанн Златоустый! Феодора — огненный ум Афанасия Александрскаго, православия насаждь учения, злославия терние иссекла еси, умножила семя веры одождением духа.

Преподобная, по Троицы поборница великая, княгиня Евдокея Прокопьевна, свет трисиянный, вселивыйся в душу твою, сосуд избран показа тя, треблаженная, светло проповеда Троицу пресущную и безначальную. Лоза преподобия и стебль страдания, цвет священия и плод богоданен, верным присноцветущая даровася, но яко мучеником сликовна, Мария Герасимовна, со страждущими с тобою взываше: «ты еси, Христе, мучеником светлое радование». Старец, раб вашего преподобия, поклоняюся главою грешною за посещение, яко простросте беседу довольную и напоили мя водою животекущею. Зело, зело углубили кладезь учения своего о Господе, а ужа моя кратка, досягнути немощно, присенно и прикровенно во ином месте течения воды.

Понуждаете мя молитися, чтобы дал Бог терпение и любовь и покорение, безлобие и воздержание, безгневие и терпение, и послушание. И я о сем в души своей колеблюся: нет ли в вас между собою ропоту? — боюся и трепещу навета дияволя. Евдокея Прокопьевна! Худо, свет моя, неблагодарение. Мария Герасимовна! Чево у вас не бывало преже сего, ныне ли чести искать пли о нужной пищи ропотить? В мимошедшее времена и рабичища слаще тово ели у вас, чем вы ныне питаетеся; а в пустошном сем только ропот и бессоветие. Увы мне, грешному! Ей, слезам достойно есть: у меня здесь диявол от десных ссору положил, — в догматах считалися, да и разбилися. Молодой щенонок, Федор дьякон, сын духовной мне, учал блудить над старыми книгами и о святей Троице предкнулся, и о Христове во ад сошествии, и о иных, догматствуя по-никониянски, нелепотно. В книге моей написано и послано к вам о Господе. Аз же, не утерпев безумию его, и елышати не мог хулы на Господа Бога моего, отрезал его от себя и положил под клятвою, не ради внешних досад к ним, — никакого же, — но ради бесстудства его на Бога и хулы на старых книг. Буди он проклят, враг Божий!

А у вас, светы мои, какое догматство между собою? Женской быт одно говори: «как в старопечатных книгах напечатано, так я держу и верую, с тем и умираю». Да молитву Исусову грызи, да и все тут. А о пищи и питии, и о чести века сего что ропотать? Бросили вы сие, плюньте уже на все! Неудачно ведь говорю. Аль то и нет у вас тово, милостию Христа, Бога моего, и заступлением пречистыя Владычицы нашея, Богородицы, помощницы нашея, света?

А ты, друг мой головной, пожалуй, Господа ради, на себе притирай. Ты уже мертвец, отреклася всего, а оне еще, горемыки, имут сердца своя к супружеству и ко птенцам. Можно нам знать, яко скорбь их томит. Я и мужик, а всяко живет. У меня в домишку девка-рабичища ребенка родила. Иныя говорят: Прокопей, сын мой, привалял, а Прокопей божится и запирается. Ну, что говорить, в летах недивно и ему привалять! Да сие мне скорбно, яко покаяния не могу получить. В ыную пору совесть рассвирепеет, хощу анафеме предать и молить Владыку, да послет беса и умучит его, яко древле в Коринфах соблудившаго с мачехою. И паки посужю, как бы самому в напасть не впасть; аще только не он, так горе мне будет тогда: мученика казни предам.

Увы, Феодора Прокопьевна, мати моя! Утеснися душа моя отвсюду грех ради моих. Молися, молися, крепко молися Господа ради о мне! А я уже и не знаю, как живу в горести ума моего; не помню иное в печалях, как день, как нощь преходят меня. Ох, ох, ох души, отвюду утеснившеся моей! Евдокея да Марья оханье прислали ко мне, а у меня и своего много! Глядел, глядел в ваше рукописание, огорчилася утроба моя, я ударился о землю: «Владыко! Соблюди, — реку, — их во имя твое, и меня, грешнаго, за молитв их спаси! Кому помощи, аще не ты?» А ты говоришь иную суторщину: «взойду ль-де я тебе на ум-от когда? Больно-де ты меня забыл». Я тебя избранил в те поры, — прости Бога ради! Вот, реку, она во сне брусит, и слушать нечево! Разве, реку, сама забываешь меня? А что, петь, о Иване том больно сокрушаешься?

«Главы, главы не сохранил!» Полно-су плюскать тово Христа для! Главы не сохранил! Как пороссудить тово дело твое, ино ужас возьмет. Как то, надежа-свет, Христос изволил! То бы по-твоему добро, как бы на лошадях тех без тебя ездить стал, да баб тех воровать? Привели бы оне на вся, ругаяся тебе, — и Христа бы отрекся, как и оне ж! А то дорогое дело — по-новому-су ребенка причастили! Великая беда, куды! Он и не знает, ни ведает в печалех в то время, что над ним кудесили, блядины оне дети, и со всем умыслом своим. У Спаса-света правда будет на суде. Только бы он ево, надежа-свет, не возлюбил, и он бы ево в такую нужную пору не взял к себе. Я благодарю Бога о нем, — причастил я ево, помню, довлеет ему сие во веки веком, не истлела в нем благодать! Я на твое плюсканье не гляжю: тебе бы таки всяк исповедник! Ох, Матка Божия, не по Федосьину хотению делается! Плачь-ко ты о себе больше, а о нем, слава Христу, и без твоих возгрей! А што? Горе уже от безумия твоего стало мне! Есть о нем плачющих тех. Иной и один воздохнет, ино адом потрясет; хотя бы и впрямь осужден был, ино выпустят. А то за что ево осудить? В муках скончался робя. Григорей о Трояне, о мучители, помолился, ино отдали. Сказал же ему Христос: «опять-де не моли мне о таковых, не стужай», а однако-таки отдал милостивый Бог. А Иван не мучитель был, сам, покойник, мучился и света не видал вся дни живота своего. Да собаки опоганили при смерти, так у матушки и брюхо заболело: «охти мне, сына опоганили! Во ад угодил!» Не угодил, не суетися! Для тебя так попущено, чтобы ты не вознеслась.

Блюдися себевозношения тово, инока-схимница! Дорога ты, что в черницы те попала, грязь худая? А хто ты? Не Феодосья ли девица преподобнамученица? Еще не дошла до тое версты! Ну, полно браниться. Прости, согрешил. Не кручинься о Иване, так и бранить не стану. На тебя глядя, и Евдокея кручинится о своих робятах. Да молоть ли правда?

Евдокее той, миленькой, тяшко: то-су и есть мужеское и девическое дело, чтобы в грехи не ввалились без приятеля. А батюшко по-за воронами охоч, знаю я ево, да что же делать? Прокопьевна, миленькая, положим упование на Христа и пречистую Богородицу, света. Она детей наших не покинет, Евдокея Прокопьевна! Авось бы ты умерла, ведь бы им жить же без тебя? Ну, да станем Христу докучать: он управит их к себе, создатель наш,

Марья Герасимовна! Не пререкуйте же вы пред старицею тою с Евдокеею тою: «она ведь ангельский чин содержит, а вы веть простые бабы, грех вам пред нею пререковать. Да, чаю, то у вас и нет тово о Христе, надеюся на Господа, яко даст вам Бог терпения и долгодушство, и кротость, и повиновение, и любовь. А что, петь, ты о Акинфее печалуешься? Вели ему пострищися, да и ты постригися, да прямою дорогою ко Христу тому побредите неоглядкою, а затем — как вас Христос наставит. Мир ему и благословение, свету моему Ивановичю, и всем благословение, любящим вас. Евдокея Прокопьевна! Чаю, уже великоньки детушки те у тебя, светы мои! Да что же делать? Не больно кручинься 6 них: Бог о всяком человеке промышляет.

Ну, простите же, светы мои, сердечныя друзья, простите, государыни мои, простите же-су Бога для!

Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!

Мати честная и преподобная Феодора! Прости мя, грешнаго, елика согреших словом и делом, и помышлением! Прости же оскорбил тебя, прости, государыня моя! Ну, прости же, старица! Тово для не кручинься о Иване: еще и не так стану бранить, будет не перестанешь сетовать. Чем было тем не велеть сетовать, а она сама кручинится! А Меланью ту твою веть я знаю, что она доброй человек, да пускай не розвешивает ушей, стадо то Христово крепко пасет, как побраню. Ведь я не сердит на нея, — чаю, знаешь ты меня. Оне мне и малины прислали, радеют, миленькие. А сне, петь-су, своих тех как покинуть! Надобе друг друга журить, как бы лутчи. Я браню ея, а она благословения просит. Видишь ли, совесть та в ней хороша какова? Полно уже мне ея искушать. Попроси у ней мне благословения: прощается-де пред тобою! Да вели ей ко мне отписнуть рукою своею что-нибудь. Ну, прости же и ты меня и молися Бога для о мне. Я веть надеюся на молитвы те ваши. Посем мир вам и благословение, и по поклонцу рядом всем. И Устине-старице с побратимом мир и благословение. Терпите, светы мои, о Христе. <Многогрешный инок Епифаний, милости у Христа Бога прося, а ваши святыя молитвы в помощь себе призывая, благословение вам Христово приписал. Не забывайте нас, светы, новые исповедницы, во святых своих молитвах.>.

 

 

ПИСЬМА И ПОСЛАНИЯ СИМЕОНУ

 

1

Ну, Симеонушко, вот тебе вести. Однако ты приказываешь: «батюшко, отпиши что-нибудь!». Я ведь не богослов, что на ум напало, я тебе то и говорю. Горазд я, Симеон, есть да спать, а как ветхая та испражнять? Покой большой у меня и у старца милостию Божию, где пьем и ядим, тут, прости Бога ради, и лайно испражняем, да складше на лопату, да и в окошко. Хотя воевода тут приходит, да нам даром. Мне видится, и у царя Алексея Михайловича нет такова покоя.

Еретики, собаки! Как то их диявол научил: жива человека закопай в землю! Хлебом кормят, а срать не пускают! Как то бедная боярыня мучится с сестрами? Так же веть нешто! О миленькая моя, не твое бы дело то! Ездила, ездила в коретах, да и в свинарник попала, друг мой милой! Кормят, кормят, да в лоб палкою, да и на огонь жарить. А что ты, Прокопьевна, не боисся ли смерти то? Небось, голупка, плюнь на них, мужествуй крепко о Христе Исусе! Сладка веть смерть та за Христа-света. Я бы умер, да и опять бы ожил, да и паки бы умер по Христе, Бозе нашем. Сладок веть Исус-от, В каноне пишет: «Исусе сладкий, Исусе пресладкий, Исусе многомилостиве[й]», да и много тово. «Исусе пресладкий», «Исусе сладкий», а нет тово, чтоб горький.

Ну, государыня, пойди же ты со сладким Исусом в огонь, подле нево и тебе сладко будет. Да помнишь ли три отроки в пещи огненней в Вавилоне? Навходоносор глядит — ано Сын Божий четвертой с ними! В пещи гуляют отроки, сам-четверт с Богом. Небось, не покинет и вас Сын Божий. Дерзайте, всенадежным упованием таки размахав, да и в пламя! На-вось, диявол, еже мое тело, до души моей дела тебе нет! Аш есмь раба Бога живаго и Сына Его единороднаго, света, его же положи наследника всем, им же и веки сотвори; иже сый сияние славы Отча и образ ипостаси Его, нося же всяческая глаголом силы своея, собою очищение сотворив грехов наших, ceдe одесную престола величествия на высоких, толико лучши быв ангел, елико преславнее их наследствова имя. И паки пойте, в пещь идуще, огнем горяще: благословен ecи, Господи, Боже отец наших, хвально и прославлено имя твое во веки, и прочая до конца.

Ну, голупки, там три отроки, а здесь вас трое же и весь собор православных с вами же. Там не предстоящу пророку Даниилу со отроки в пещи, но духом купно с ними. Тако и я: аще и отдален от вас, но с вами горю купно о Христе Исусе, Господе нашем.

Рабом нашим Божиим всем пожженным вечная память трижды, большая. Бог вас благословит, всех чтущих и послушающих. Писано моею рукою грешною, сколько Бог дал, лутче тово не умею. Глуп ведь я гораздо, так, человеченко ни к чему не годно, ворчю от болезни сердца своего. А бор всех нас правит о Христе Исусе.

 

2

Чадо богоприимче! Разумееши ли кончину арапа онаго, иже по вселенной и всеа руския державы летал, яко жюк мотыльный из говна прилетел и паки в кал залетел, — Паисей Александрейский епископ? Распял-де ево Измаил на кресте, еже есть турской. Я помыслил: ано достойно и праведно. Помнишь, во Апокалепсисе пишет: «аще кто в пленение ведет, в пленение да идет, и аще кто мечем убиет, подобает ему оружием убиенну быти». Распяли оне Христа в руской земле, мздою исполнь десницы своя, правильне варвар над ними творит! Яко Теверий древле Пилата и Каияфу, первых распинателей, а нынешних других — Салтан Магметович.

Подай Господи! Подай Господи! Не смейся враг, новой жидовин, распенше Христа! Еще надеюся Тита втораго Иустияновича на весь новый Иеросалим, идеже течет Истра река, и с приго[ро]дком, в нем же Неглинна течет. Чаю, подвигнет Бог того же турка на отмщение кровей мученических. Пускай любодеицу ту потрясет, хмель-ет выгонит из блядки! Пьяна кровьми святых, на красном звере ездит, рассвирепев, имущи чашу злату в руце своей, полну мерзости, и скверн любодеяния ея, сиречь из трех перстов подносит хотящим прянова пьянова пития и без ума всех творит, испивших иш кукиша десныя руки. Ей, Бога свидетеля сему поставляю, всяк, крестивыйся трема персты, изумлен бывает. Аще некогда и пятию персты начнет зна-меноватися, а без покаяния чистаго не может на первое достояние приитти. Тяжела-су просыпка та пившему чашу сию, треперстную блядь! А к тому еще малакса на чело поп наложит, так и вовсе спи, не просняся и до суднаго дни!

Малаксу тово знаешь ли ты, Семион? А то каракуля та! Беда-су миру бедному от сего пития! И не хотящих, поят, силою на лоб воротит поп, выблядков сын. А человечество немощно и полско, по писанию: «семя тли во всяком лежит». И не хотя, иной омрачится и уступит спасения своего, подклонив главу свою к печати сей, ов — страха ради, а ин — зазрения. Как не принять! Царица в золотой чаше подносит. Сиречь патриарх или митрополит уставит каракулю ту, да еще и царь тут же глядит или воевода на городе присматривают. Беда миру бедному пришла! Не пить чаша — во огнь посадят и кости пережгут, а пить чаша скверная сия — в негасимый огнь ввержену быть и в век нескончаемый в плач.

Ну, как же християном нам быть? Приклони-тко ухо то ко мне и услыши глаголы моя, право, не солгу, Чево себе ищу, тово ж желаю и тебе. Аще не хощешь в стень сию итти Господа ради своего, а в существо пойдешь же. Сиречь: стень — огнь сей онаго огня, иже хощет поясти сопротивныя. Сей огнь плоти снедает, души же не коснется; оный же обоя язвит в неистление. Писано есть: восшумит же удоль вся плачевная страшным скрежетанием, вся видящий согрешившия вечнующим мукам судом праведным Божиим отпущаемы. А прежде возгласят трубы, и истощаются гробы, и воскреснет человеческое, трепеща, естество все: иже добрая содеявшей — в радости радуются, согрешивший же трепещут, плачюще и люте восклицающе, в муку посылаеми и от избранных разлучаеми во тьму кромешную, во огнь вечный, в пропасть глубокую, в черви лютыя, в скрежет зубной и неусыпный, в болезни бес престанныя. Страшно бо судище, брате мой, на нем же вси обнажени станем. Несть помощника тогда и несть предстателя, ни отец сыну, ни сын отцу, ни мати дщтери, ни друг другу, несть помогающего, кождо от дел про славится или осудится.

Сотвори же, брате, дело сие о Христе и не пей пития тово из чаши той скверныя вы шереченныя! Воистинно будет добро и впредь слюбится. А хотя и бить станут или жечь, ино и слава Господу Богу о сем. Достоин бо есть делатель мзды своея, на се бо изыдохом из чрева матери своея. На что лутче сего? С мученики в чин, со апостолы в полк, со святители в лик, победный венец, сообщник Христу, святей Троице престолу предстоя со ангелы и архангелы и со всеми бесплотными, с предивными роды вчинен! А в огне том здесь небольшее время потерпеть, аки оком мгнуть, так душа и выступит! Разве тебе не разумно? Боишися пещи той? Дерзай, плюнь на нея, небось! До пещи той страх-от, а егда в нея вошел, тогда и забыл вся. Егда же загорится, а ты и увидишь Христа и ангельския силы с ним: емлют души те от телес, да и приносят ко Христу, а он, надежа, благословляет и силу ей подает божественную, не уже к тому бывает тяшка, но яко восперенна, туды же со ангелы летает, равно яко птичка попорхивает. Рада, из темницы той вылетела!

Вот пела до тово, плачюще: «изведи из темницы душу мою, исповедатися имяни твоему. Меня ждут праведницы, дондеже воздаси мне». Ну, а то выплакала! Темница горит в пещи, а душа, яко бисер и яко злато чисто, взимается со ангелы выспрь, в славу Богу и Отцу, Сын Божий и Святый Дух возносят ю в высоту. А темницу никонияня бердышами секут во огне. Да уже не слышит, ни чюет ничево, персть бо есть, яко камень горит или земля. Аще и не горит, ино таков ж до востаннаго дни, нечювственна и несмысленна персть. Аще святых телеса и нетленна суть, не силою естественною содержими бывают, но, благодатию Духа Святаго укрепляеми, не истлевают, и действует благодать Духа Святаго в бездушном телеси. Еще живу ему сущу, вселися в него Бог, ради веры и добродетелей его, и по смерти телеси его не оставляет Бог. Душа же праведных в руце Божий, амо же он весть, во всеобъятии его, якоже и Христос распятся на кресте, душу свою в руце отцу предаде, плоть же его три дни во гробе лежа, не истле без души, понеже Бог Слово в ней бесстрастно пребысть, им же Христова содержима плоть. Егда посла Бог-Отец душу в телеси, паки душею оживе, и пожерто бысть мертвенное животом. Сниде во ад, плени адова сокровища. Таже явися ученикам, потом взыде на небеса и седе одесную Отца, к тому уже не умрет, смерть на нь к тому не обладает. Тако и о святых телесех разумей: до востаннаго дни лежат благодатию содержими, в день же последний душами подымутся, и грешничи мертвена телеса оживотворятся тем же Духом Святым. Во трубах глас Божий будет. Егда первая труба вострубит, тогда отверзутся гробы. Егда же вторая труба вострубит, тогда потечет кость к кости, состав к составу своему. Так то созидати Дух Святый прах телес наших будет. Таже вострубит третьяя труба, крепко, громко, неизреченно. И слышавше души повеление Господне, потекут каяждо к своему телесии и подымут своя телеса. Страшно и дивно!

Беседует Златауст: тогда дивно и преславно позорище будет. Тамо зрим прах земный на высоту возметающ, онамо также человецы воставают, река же огненная потечет, огнь искусный коегождо дела искусит, и погнани будут вой небесными. И его же дело пребудет, спасется и просветится, а его же дело сгорит, отщетится. Сам же спасется тако же, якоже огнем. И Павел апостол так же пишет. Сиречь: каков почернел во огне том — грехи те в нем и о нем горят — таков уж и стал темнообразен, валяется на земли, нет силы крохи. Вот дурак, сластей тех ради земных что над собою сделал! Пропал, погиб, некому пособить! А ужжо еще тебе ж будет указ. Сей же огнь искусит небо и землю, и всю тварь, солнце, и луну, и звезды. Будет небо ново и земля нова, бела, яко хартия, и моря не будет к тому. Ядовит бо сей огнь, понеже потечет от престола Господня и пояст соблазны вся. Таже праведницы просветятся и взяты будут на облацех по воздуху на встретение Господне.

Златаустый пишет: тогда бо плоть святых лехка будет, яко восперенна, носитися по воздуху начнет, яко птицья. Полетим, братия, тогда надежу своего встречать с великою радостию и веселием и с ним воцаримся во веки веком. А никонияня валяются на земли, и валяются, яко огорелыя главки. Таже сядет Господь на престоле славы своея судити праведным и грешным и воздаст комуждо по делом его. Ну, вот, дожили, дал Бог, до краю. Не кручиньтеся, наши православные християня! Право, будет конец, скоро будет. Ей, не замедлит. Потерпите, сидя в темницах тех, Господа ради Бога и святаго Израилева, не поскучьте, су, пожалуйте. И я с вами же, грешник, должен. Никола Чюдотворец и лутче меня, со крестьяны сидел пять лет в темнице от Максимияна-мучителя. Да то горькое время пережили, миленькие, а ныне радуются радостию неизглаголанною и проставленною-со Христом.

А мучитель ревет в жупеле огня. На-вось тебе столовые, долгие и безконечные пироги, и меды сладкие, и водка процеженая, с зеленым вином! А есть ли под тобою, Максимиян, перина пуховая и возглавие? И евнухи опахивают твое здоровье, чтобы мухи не кусали великаго государя? А как там срать тово ходишь, спальники-робята подтирают ли гузно то у тебя в жупеле том огненном? Сказал мне Дух Святый, нет-де там уж у вас робят тех, все здесь остались, да уж-де ты и не серешь кушенья тово, намале самого кушают черви, великого государя. Бедной, бедной, безумное царишко! Что ты над собою сделал! Ну, где ныне светлоблещающиися ризы и уряжение коней? Где златоверхие полаты? Где строение сел любимых? Где сады и преграды? Где багряноносная порфира и венец царской, бисером и камением драгим устроен? Где жезл и меч, им же содержал царствия державу? Где светлообразныя рынды, яко ангели, пред тобою оруженосны попорхивали в блещащихся ризах? Где вся затеи и заводы пустошнаго сего века, о них же упражнялся невостягновенно, оставя Бога и яко идолом бездушным служаше? Сего ради и сам отриновен еси от лица Господня во ад кромешной. Ну, сквозь землю пропадай, блядин сын! Полно християн тех мучить, давно тебя ждет матица огня! Воспоем, християня, Господу Богу песнь Моисееву, раба Божия: «славно бо прославися» Господь Бог наш, яко судил любодеице и отмстил крови наша, всех соженных и в темницах сидящих! Паисея Александрийскаго патриарха, распял турок, а Макар Антиохийский забежал в Грузи, якоже от волка в подворотню нырнул, да под лестницу спрятался. А здешним любодеям то же будет от Христа, Бога и Спаса нашего. А нас Христос, Бог наш, десницею своею покроет и сохранит, якоже он весть, ему же слава со отцем и от Святым Духом, ныне и присно, и во веки веком. Аминь.

Бог вас благословит, всех чтущих и послушающих. Писано моею грешною рукою сколько Бог дал, лутче тово не умею. Глуп веть я гораздо. Так, человеченко ничему не годной, ворчю от болезни сердца своего. А Бог всех правит о Христе Исусе.

Чадо Симеоне! Бог благословит тя сею книгою. Поминай мя в молитвах своих и неослабно Господа зови, да милостив будет ми за молитв твоих, ныне и присно, и во веки веком. Аминь.

 

3

Чадо Семионе, на горе я родился. В Тобольске граде прииде ко мне в дом искуситель, чернец пьяной, и кричит! «учителю, учителю, дай мне скоро царство небесное!» — часу в пятом или в шестом нощи. Аз с домочадцы кануны говорю. Кричит чернец неотступно. Подумаю: «беда моя, что сотворю?» Покинул правило говорить, взял ево в ызбу и рекох ему: «чего просиши?» Он же отвещав: «хощу царства небеснаго скоро-скоро!» Аз же глаголю ему: «можеши ли пити чашу, ея же ти поднесу?» Он же рече: «могу, давай в сии час, не закосня». Аз же приказал пономарю стул посреде избы поставить и топор мясной на стул положить: вершить черньца хощу. Еще же конатной толстый шелеп приказал сделать. Взявше книгу, отходную стал ему говорити и со всеми прощаца. Он же зудумалея. Таже на стул велел ему главу возложити, и шелепом пономарь по шее. Он же закричал: «государь, виноват! Пощади, помилуй!» И пьянство отскочило. Ослабили ему. Пал предо мною. Аз же дал ему чотки в руки, полтораста поклонов пред Богом за епетимию велел класть. Поставил его пономарь в одной свитке, мантию и клубок снял и на гвоздь повесил. Я, став предо образ Господень, вслух Исусову молитву говоря, на колени поклоняюся. А он последуя, стоя за мною, также на колени. А пономарь шелепом по спине. Да уже насилу дышать стал, так ево употчивал пономарь-[ет]. Вижю я, яко довлеет благодати Господни; в сени ево отпустили отдохнуть, и дверь не затворили, Бросился он из сеней, да и чрез забор, да и бегом, Пономарь-ет кричит вослед: «отче, отче, мантию и клобук возьми!» Он же отвеща: «горите вы и со всем! Не до манатьи!»

С месяц времяни минув, пришел в день к окошку, молитву искусно творит и чинно. А я чту книгу Библею. «Пойди, — реку, — Библею слушать в избу». И он: «не смею-де, государь, и гледеть на тебя. Прости, согрешил!» Я простил ево со Христом и велел манатью отдать. Потом издали мне в землю кланяется. И архимарита и братию стал почитать, и воеводы мне ж бьют челом. А до тово никто с ним не смел говорить.

Отрадние, чадо, Лоту в Содоме и Гоморе житие бысть, нежели мне в волокитах тех. Беспрестанно душевное плавание и неусыпный наветы и беды. Яко со зверьми, по человеку со искусители брахся. Вне убо страх, а внутрь такожде боязнь. И во церковь идут, а тово и гляжу, как нападут. А в церкве стою, паки внутренняя беда: бесчинства в ней не могу претерпеть. Беспрестанно ратуюся с попами пьяными и о крылошаны, и с прихожаны. Малая чадь, робята, в церкви играют, и те душу мою возмущают. Иное хощу и промолчать, ино невозможное дело: горит во утробе моей, яко пламя палит. И плачю, и ратуюся. А егда в литоргею нищия по церкви бродят, и не могу их унять, и я им кланяюся, и денег посулю, велю на одном месте стоять, а после обедни и заплачю. А которые бродят и мятежат людьми, не послушают совета моего, с теми ратуюся, понеже совесть нудит, претерпеть не могу. Еще же и Златаустом реченное воспоминаю души моей. Есть писанно в Беседах апостольских, во нравоучении, вселенныя учитель рече: «аще бы-де варвар или скиф, в церковь вшед, начат во олтаре престол раззорять и тряпезу опроверг, наругав святая святых, еже есть святый сокромент долу опроверг (тело Христово), не вси ли бы прилучившиися тут руце свои возложили на него и, уязвльше, яко бешенаго пса, далече отгнавше, восплакали и возрыдали погибели его». Зде же не тряпезу раззоряют, ниже святая опровергают, но самый Дух Святый оскорбляют и досажают Богу паче, нежели оный раззоритель тряпезы. Вошед в церковь, ов смиется, ин празнословит и плищь счиняет во время соборнаго моления, ин же, разгордевся, устав церковный применяет, и ин иная непотребства. Стоящий же в церкви яко изумлени и неми, и глуси, и слепи: слышавше не слышат и видявше не разумеют, ни болезнуют о разрушении церковнаго устава. Вси бегуны, вси потаковники, вси своя си ищут, а не яже суть Божия. Аз же глаголю и повелеваю на мятежника церковнаго всем верным руки возложити и далече от церкви отгнати, паче онаго варвара; и дондеже в покаяние придет, ни на праг церковный не попущу таковому восступити. Церковь бо есть небо, церковь — Духу Святому жилище: херувимом Владыка возлежит на престоле, Господь серафимом почивает на дискосе. Егда восступил еси на праг церковный, помышляй, яко на небо взыде, равно со ангелы послужити Богу, Богу живому, истинному, Богу животворящему мертвыя и разрешающему от греховныя смерти к вечной нестареющейся жизни, ея же да улучим вси о Христе Исусе.

Слышал ли еси, чадо Семионе, Златоустово учение и поболение о церкве? Напоследок же и душу свою предаде по церкве святый, яко храбрый и непобедимый воин Царя небеснаго, света. Читал ли ты, чадо Семионе, житие то ево твердо и внятно? Честнаго отца сын, воеводы именем Секунда, матере Анфисы. Бе единочаден. От юности возлюбив Бога и работая Христу всем сердцем и всею душею, Мелетием в четцы поставлен, а Флавиян в той же Антиохии совершил во освященство, напоследок же с честию царь Аркадий, Евдоксия царица в Царьград взяша на престол патреаршеский и пять лет святый церковь правил, ядый хлеб токмо ячменный, и родостаму, еже есть вареную воду, пияше. Возрастом мал бе, главу имея велику, языком златословесен, милости источник, кипящия во устех его благодать Духа Святаго, яко река, изливашеся повсюду. На гордыя высок, к кающимся милостив, заблуждшия обращая, непокоривыя обличая и потязая, гладныя питая, обидимыя заступая, всем вся бых, да вся приобрете. Егда же исполнися время и прииде кончина, рыкнул Иркан в царице, — возьми да понеси, собирай собор на извержение Иванново! Надоело житье святое: понуждает на всякое благочестие, а в царских надобно прокладно пить-есть, поиграть в дутки, сиповшики с трупками, детей потешить, самим повеселиться! — Иван мешает.

Слово в слово изначала у нас бысть та же. При духовнике протопопе Стефане Алексеюшко-то с Марьюшкой добры до нас были и гараздо, яко Аркадий и Евдоксия ко Иоанну. Егда же огорчило житие святое, яко и мед ядущим много, — возьми да понеси, россылай в сылки, стриги, проклинай! Новый Феофил, Александри[й]ский епископ, имеяй дух пытливый, — Никош Златауста — в Куксы арменския, потом в Каманы; Аввакума протопопа — в Сибирь, в Тоболеск, потом в Дауры! Прочих же отец и братии наших бесчисленно губи и души, возьми таковых от земли: не подобает им жити! И оттоле двадесяте три лета и пол-лета и месяц по се время беспрестани жгут и вешают исповедников Христовых. Оне, миленькие, ради пресветлыя и честныя, и вседетельныя, пренеисчетныя и страшныя Троица несытно пуще в глаза лезут, слово в слово, яко комары или мушицы. Елико их больше подавляют, тогда больши пищат и в глаза лезут. Так же и русаки бедные, -пускай глупы! — ради: мучителя дождались, полками во огнь дерзают за Христа, Сына Божия, света. Мудры блядины дети греки, да с варваром турским с одново блюда патриархи кушают рафленыя курки. Русачки же миленькия не так: во огнь лезет, а благоверия не предает. В Казани никонияня тридесять человек сожгли, в Сибире столько же, в Володимере шестеро, в Боровске четыренадесять человек; а в Нижнем преславно бысть: овых еретики пожигают, а инии, распальшеся любовию и плакав о благоверии, не дождався еретическаго осуждения, сами во огнь дерзнувше, да цело и непорочно соблюдут правоверие. И сожегше своя телеса, душа же в руце Божий предаша, ликовствуют со Христом во веки веком, самовольны мученички, Христовы рабы. Вечная им память во веки веком! Добро дело содеяли, чадо Семионе, надобно так. Рассуждали мы между собою и блажим кончину им. Аминь.

 

 

ПИСЬМО ИГУМЕНУ ФЕОКТИСТУ

«ОТПИСКА С МЕЗЕНИ ПРОТОПОПА АВВАКУМА КО ИГУМЕНУ ФЕОКТИСТУ, СПИСАНО С СУЩИЯ ЕВО ПРОТОПОПОВЫ РУКИ СЛОВО В СЛОВО»

Рече Господь: «аще согрешают пред вами человецы до седмьдесят крат, седморицею и каются, прощайте их».

Отче Феокстисте и вся братия! Я, протопоп Аввакум, пред Богом и пред вами согрешил и истинну повредил: простите мя, безумнаго и нерассуднаго, имущаго ревность Божию не по разуму. Глаголете ми, яко мною вредится истинна и лутче бы мне умереть в Даурах, а нежели бы мне быть у вас на Москве.И то, отче, не моею волею, но Божиею до сего времени живу. А что я на Москве гной росшевелил и еретиков раздразнил своим приездом из Даур: и я в Москву приехал прошлаго году не самозван, но взыскан благочестивым царем и привезен по грамотам. Уш-то мне так Бог извелил быть у вас на Москве. Не кручиньтеся на меня Господа ради, что моего ради приезда стражете. Аще Бог по нас, кто на ны? Кто поемлет на избранный Божия? Бог оправдали и кто осуждали? Христос Исус умерый, паче же и воскресый, иже и проповедует о нас,

Отче, что ты страшлив? Слышишь ли: есть о нас промышленик! Феоктист, что ты опечалился? Аще не днесь, умрем ж всяко. Не малодушствуй, понеже наша брань несть к крови и плоти. А что на тебя дивих! Не видишь, глаза у тебя худы. Рече Господь: «ходяй во тьме не весть, камо грядет». Не забреди, брате, со слепых тех к Никону в горькой Сион! Не сделай беды, да не погибнем зле! Около Воскресенскова ров велик и глубок выкопан, прознаменует ад: блюдися да не ввалисся, и многих да не погубиши. Я-су право, блюдуся горькаго того Сиона, понеж в нем не сладки песни поет дщи Вавилоня, окаянная! Расширила и народила выблядков Родиона и Ивана и иных душепагубных волков, и оне пожирают стадо Христово зле. И я, отче Феоктисте, видя их, хищников, ловящих овец Христовых, не умолчал ему, Родиону, и Ивану и начальнику их Илариону, понеж возбудил вас, рабов Христовых, приездом своим. А еще бы нам умолчать, камение вовопиет.

И ты не кручинься на меня, миленькой! Я поехал от вас с Москвы паки по городом и по весем словесныя рыбы промышлять: а вы там бегайте от никониян! Поминайте реченное: «не бойся, малое мое стадо, яко Отец Мой благоизволи вам дати царство». Батько Феоктист! скажи Василью Рогожке от меня мир, и благословение, и поклон, и прощение и спроси, что с ним, не видался, тако ж и протчей братье всем за меня кланяйся — твое то дело: протопоп-де прощения просит, кому в чем досадил. Да и сам престань Бога для пить сикера.

А Ондрей Самойлов у меня на Колмогорах недели с четыре жил у всех у вас благословения просит и прощения. Да отпиши ко мне кое о чем пространно — не поленись, или Афонасья заставь. А я жду на Мезени вашева письма до весны. Не езди к Николе на Болото! никониане удавят. Шатайся кое-как всокровение или ко мне приедь, буде сможешь. Про все пиши, а про старцово житье мне не пиши, не досажай мне им, не могут мои уши слышати о нем хульных глагол ни от ангела. Уш-то грех ради моих в сложении перстов малодушствует. Да исправит его Бог, надеюся! Отпиши ко мне, как живут отщипенцы, блядины дети, новые унияты, кои в рогах ходят, понеж отец их диявол, бляди и лжи начальник, их тому ж научил лгать и прельщать народы.

Посем мир ти, господине и брате, и отче! И жена моя и дети благословения просят, и Фетинья и Григорей.

 

 

ПИСЬМО АФАНАСИЮ

Афонасий, не умер ли ты! Да как умереть: Афонасий бессмертие толкуется. Носи гораздо пироги те по тюрьмам тем. А Борис Афонасьевич еще ли троицу ту страха ради не принял? Жури ему: боярин-де-су, одинова умереть, хотя бы то-де тебя екать по гузну тому плетьми теми и побили, ино бы не какая диковина, не Христова бы кровь пролилась, человечья.

А Хованской князь Иван Большой изнемог же. Чему быть! Не хотят отстать от Антиоха тово Египетскаго, рафленые куры да крепкие меды как покинуть? Бедненькие, увязают в советех, яже умышляют грешнии! Да покинут, будет и не хотя, егда повелит Господь расторгнута душу с телом. Аще и Илия и Енох не вкусили смерти плотски, но при антихристе и те плотию постраждют и, на стогнах убиты, полежав три дни и пол, оживут паки и на небо взыдут. Видишь ли, толикия светила смерть плотски вкусят. А мы когда бессмертии будем?

Ну, Афонасей, прости. Спаси Бог тя за пироги. Моли Бога о мне. Мир ти и благословение от всех нас, а от меня поклон с любезным целованием.

 

 

ПИСЬМО МАРЕМЬЯНЕ ФЕОДОРОВНЕ

Маремьяна Феодоровна, свет моя, еще ль ты жива, голубка? Яко голубица посреде крагуев ныряешь и так и сяк, изрядное и избранное дитятко церковное и мое, грешнаго.

Ну, свет, Бог тебя благословит, перебивайся и так и сяк, аще Господь и отрадит нам, бедным. Спаси Бог, что не забываешь бедный протопопицы с детьми. Посажена горюша так же в землю, что и мы, с Иваном и Прокопием; а прочий горе мычют. Да пускай их терпят.

Как там братия наша, еще ли живы или все сожжены? Бог их, светов моих, благословит и живых и мертвых! Вси бо живи Христу, хотя и сожжены и повешены, те и лучшая приобрели. Не остави и нас, Владыко, и не отлучи от дружины нашея! Собери нас под крыло свое, воедино всех наших! Удержи диявола, да не поглотит наших никого же! Ты бо еси Бог наш, судия живым и мертвым.

Ну, голубка, скажи всем благословение от меня, грешна старца, да молятся о мне отцы и братия. Дмитрию отпиши от меня благословение, Козьме священнику, Стефану священнику и домом их благословение, и прочим всем, в грамотке писанным, равно благословение. Аще живи, и Якову и Максиму с домами их благословение. Страждущим Христа ради, еще же их же знаю и не знаю, их же вем и не вем, стоящих право душами своими в вере — всех их Бог благословит, и жены их, и детки, и вся сродники, отцы их, и братию, и сестр, всякаго чина в православии пребывающих, за него же стражем и умираем.

Потерпите светы мои, господа ради потерпите! И не унывайте душами своими, но уповающе на Бога и пречистую Богоматерь в молитвах и молениих да пребудем. Время жития сего суетнаго сокращенно: яко дым исчезает, такое вся сия минует. Доброродие и слава века сего и богатство — все ничтоже, едино спасение души сей всего нужнее. Без веры нам невозможно угодити Богу веровати же подобает право, како от отец прияхом. Не учити вас о том стало — ведаете путь Господень, его же ради и стражете. А еще кого и сшибет диявол с ног православия, муками и томлением отречется, и он бы не лежал отчаянием, но паки бы к первому православию с покаянием прицепился. Милостив Господь и праведен, ведает немощь естества нашего человеческаго, простит и помилует кающагося. Горе же тому будет, иже отчается, упадше, и возненавидит перваго света и ко тьме прилепится. «Лучше бы не родился человек той», яко Июда по писанию.

Зело Богу гнусно нынешное пение. Грешному мне человек доброй из церкви принес просфиру и со крестом Христовым. А поп, является, по-старому поет, до тово пел по-новому. Я чаял, покаялся и перестал, ано внутрь ево поган. Я взял просвиру, поцеловал, положил в уголку, покадил, хотел по причастии потребить. В нощи той, егда умолкнуша уста моя от молитвы, прискочиша беси ко мне, лежащу ми, и един завернул мне голову, рек мне: «сем-ко ты сюды!» — только и дыхания стало. Едва-едва умом молитву Исусову сотворил, и отскочил бес от меня. Аз же охаю и стону, кости разломал, встать не могу. И кое-как встал, мо-литвуя довольно, опять взвалился и мало замгнул. Вижю: у церкви некия образ, и крест Христов на нем распят по-латыне, неподобно, и латынники молятся тут, приклякивают по-польски. И мне некто велел той крест поцеловать. Паки нападоша на мя беси и утрудиша мя зельно и покинута. Аз же без сна ночь ту проводих, плачючи. Уразумех, яко просвиры ради стражю, выложил ея за окошко. Не знаю, что над нею делать — крест на ней! И лежала день. В другую ночь не смею спать, лежа молитвы говорю. Прискочиша множество бесов, и един сел с домрою в углу на месте, где до тово просвира лежала. И прочий начата играти в домры и в гутки. А я слушаю у них.

Зело мне груско, да уже не тронули меня и исчезли. Аз же, востонав, плакався пред Владыкою, обещался сожечь просвиру. И бысть в той час здрав. И кости перестали болеть, и во очию моею, яко искры огнены, от Святаго Духа являхуся. И в день сжег просвиру, и пепел за окошко кинул: рекше: «вот, бес, жертва твоя, мне не надобе». И в другую ночь лежа по чоткам молитвою. Вошол бес в келию мою и ходил около меня. Ничево не сделал, лишо из рук чотки вышиб, и я, подняв, опять стал молитвы говорить. И паки в день с печалию стих лежа пою: «и печаль мою пред ним возвещю, услыши ны, Господи!» И бес вскричал на меня зело жестоко. Аз вздрогнул и ужасся от него. И паки в ыную ночь, не вем как, вне ума, о просвире опечалился и уснул, и бес зело мя утрудил. С доски свалясь на пол, пред образом немощен, плачючи Никона проклял и ересь ево. И паки в той час здрав бысть.

Видишь ли, Маремьяна, как бы съел просвиру ту, так бы что Исакия Печерскаго затомили. Такова та их жертва та хороша. И от малой святыни беда, и от большие то и давно, нечево спрашивать. Маремьяна, прости же. Скажи Анне Амосовне благословение. Бог разберет всякую правду и неправду, надобно лише потерпеть за имя ево святое. Мир тебе о Христе. Аминь.

 

 

«ПОСЛАНИЕ ВЕРНЫМ»

«ПОСЛАНИЕ К ВЕРНЫМ ОТ НЕГО ЖЕ, СТРАДАЛЬЦА ХРИСТОВА, АВВАКУМА, ИЗ ПУСТОЗЕРСКОЙ ТЕМНИЦЫ»

Возлюбленнии мои, их же аз, люблю воистинну, друзии мои о Господе, раби Господа вышняго, светы мои, имена ваша написаны на небеси! Еще ли вы живии, любящий Христа истиннаго, Сына Божия и Бога, еще ли дышите?

Попустил им Христос, предал нас в руки враг. Уш-то аз, окаянный, достоин ранам быти сим. Жаль мне стада верных, влающихся и скитающихся в ветренном учении, во лжи человечестей, в коварстве льщения. Да что же делать? Токмо уповати на Бога, рекшаго: «не бойся, малое мое стадо, яко отец мой благоизволи дати вам царство небесное». Не сего дни так учинилось кораблю Христову влаятися, еже есть святей церкви, но помяни, что Златоуст говорит: «многи волны и люто потопление, но не боимся погрязновения, на камени бо стоим. Аще каменю волны и приражаются, но в пены претворяются, каменя же вредити не может, еже есть Христа».

Что же делать, братия моя любимая, потерпим со Христом, да слюбится нам, а они постыдятся. Горе им, бедным, будет в день судный, судия бо близ, при дверех, сотворити кончину веку сему суетному. Горе тому, кто не внимает о прелести последних времен! Зде есть терпение святых, иже соблюдают заповедь Божию и веру Исусову, якоже Лествичник Иоанн пишет: «аще не вкусиши горчицы и опреснока, не можеши свободитися фараона». Фараон есть диавол, а горчицы -топоры, и огнь, и висилицы. А которыя на нас строят, на тех нечево винить: днавол тому виновен, а они были братия наша.

Станем Бога ради добре, станем мужески, не предадим благоверия! Аще и яра зима, но сладок рай, аще и болезненно терпение, да блаженно восприятие. Отъята буди рука — да вечно ликовствуем, да такожде и нога -да во царствии веселимся, еще же и глава — да венцы увяземся. Аще и все тело предадут огневи, и мы, хлеб сладок, троице принесемся. Не убоимся, братие, от убивающих тело, души же не могущих убити, убоимся вторыя смерти, еже есть вечныя муки. Братия моя зде со мною под спудом сидят, дважды языки резали и руки секли, а они и паки говорят по-прежнему, и языки таковы же выросли Божиею благодатию. Вот, не смеху ли достойно — диавольской умысл! — паче же слезам, не о нас, но о режущих. Горе им, яко a путь Каинов ходиша и в лесть Валаамову предашася! Спаси их, Господи, ими же веси судьбами! Не вмени им за озлобление наше, пречистый Владыко!

Милинькие мои! Аз сижу под спудом тем засыпан. Несть на мне ни нитки, токмо крест с гойтаном да в руках чотки — тем от бесов боронюся. Да что Бог пришлет, и аз то снем, а коли нет — ино и так добро. О Христе Исусе питайся наш брат, живой мертвец, воздыханием и слезами, донеле же душа в теле. А егда разлучится, ино и так добро: жив погребен. Воистинну и на свободе люди те в нынешнее время равны с погребеными. Во всех концех земли ох и рыдание, и плач, и жалость, наипаче же любящим Бога туга и навет сугубой: душевной и телесной.

Увы, камо ся дежем, прежде того осуждени и прежде вечных мук утомлени? Се ныне прибегаем во твое, Владычице, теплое заступление, предстани нам в помощь и не закосни, всегосподствованная небесная Царице, госпоже Богомати, видя виждь озлобление людей сих, и умоли Сына своего, света, да избавит нас сугубых бед и напастей, еже есть в нынешнем житии времени и в будущем.

Братия, свети мои! Простите мя, грешнаго, и помолитеся о мне, и вас Бог простит и благословит, и наше грешное благословение да есть с вами неразлучно. Вас и жен ваших, и деток, и домашних всех, целую целованием духовным о Христе и, пад, покланяюся на плесны ног вашых, слезами помывая. Спаситеся, свети мои, от рода строптивого сего и нас в молитвах своих поминайте, а мы вас должни. Спаси Бог за платки. По платку нам прислали закона ради отец нашых и веры ради Христовы.

Детей своих учите, Бога ради для, неослабно страху Божию, играть не велите. Ох, светы мои! Вся мимо идет, токмо душа — вещь непременна. Стойте в вере Христа, Спасителя нашего, не ослабевайте душями своими. Паки мир вам всем и благословение, благодать Господа нашего Исуса Христа, Сына Божия, с вами. Аминь.

Жаль их бедных, от гнева погибающих. Побили наших, о Христе пострадавших, на висилицах и огнем пожгли. И в моем дому двоих повесили, и детей, было, приказали удавить, да, не вем како, увертелися у висилицы. А ныне и Соловки во осаде морят, пять лет не етчи. Чюдно в новой той их вере родилося. Помилуй их, Христос, бедных! Потеряли, горюны Христа-Бога, поработилися страстей сего века.

Ждет их Христос ко обращению, да обратятся бедныя никониане, да как хотят! Мы чисти от них. Говорили мы им по своей силе, затем умрем о Христе Исусе, Сыне Божий. Не дорожи мне сим веком, не имам зде града, но грядущаго взыскуем.

 

 

ПОСЛАНИЕ «ГОРЕМЫКАМ МИЛЕНЬКИМ»

Книга всем нашим горемыкам миленьким. Любо мне, что вы охаете: «ох, ох, как спастися, искушение прииде!» Чаю-су, ох, да ладно так, меньше, петь, спите, убужайте друг друга. А я себе играю, в земле той сидя. Пускай, реку, днявол-от сосуды своими поганяет от долу к горнему жилищу и в вечное блаженство рабов тех Христовых. Павел пишет: «житие наше на небесех есть». Благодать Господа Бога и Спаса нашего Исуса Христа со всеми вами, любящими святую Троицу, Отца и Сына и Святаго Духа.

Раб и посланник Исус Христов, волею Божиею земляной юзник, протопоп Аввакум чадом святыя соборныя и апостольския церкви: Акинфею с сестрою Маврою, Родиону, Андрею брату и сестре Марье Исайи сожженнаго, Феодору Железному, Мартину, Мавре, Феодосьи, Анне, Парасковии, Димитрию Колашнику, Димитрею Молодому, Симеону, Агафону, Ксеньи со Игнатьем, Анне Амосовне с детьми, Акилине девице, Евдокеи, Марфы, Анне, Ксеньи, Ирине, Ивану Сахарному, Маремьяне с Димитрием, Агафонником, старице Меланьи, Пелагии, Мавре, Таисеи, Елене, Ираиде и Сусане, Марье, Неониле, Афонасию, Луке и всей тысящи. Пад пред всеми, равным лобзанием целую главы ваша и перси, и руце, и нозе, и весь орган телесный подъемлю, своими руками приношу вас в жертву Богу живу и истинну, Богу животворящему мертвыя; сам по нем аз умираю, и в вас того желаю.

Станем добре, станем твердо, отцы мои и братия, и чада и сестры, и матери и дщери! Аще не ныне, умрем же всяко. Не предадим благоверия, други мои сердечныя, светы, но оболкшеся во броня веры и шлем упования приемше, подвигнемся на богоотступныя и богомерския нечестивыя никонияня, обличаем их богоборную прелесть. Аще кто силен, да борется словесы и делы, взирающе на начальника вере и совершителя Исуса. Аще кто немощен, да уклонится от зла и сотворит благо. Зане очи Господни на праведныя и уши его в молитву их, лице же Господне на творящая злая, еже потребити их от земля.

Вы просили есте о неведомых вам вещех — о сожженных братии, како их почитати? И аз о имени Господни со духом вашим согласую: добро почитати сожженных за правоверие отец и братии наших. Но в место образная их не поставляем, дондеже Бог коего прославит. Тогда, перекрестясь, поклонимся, егда Бог изволит сбавить. А до тех времен сожженных кости держим в чесне месте, кажение и целование приносим по страдавших за Христа-спаса, избавителя душ наших,

Аще приключится и вода святити, полагаем их со крестом Христовым в воды и теми покропляемся водами, и испиваем, поучающеся на тот же подвиг, и в молитвы их призываем, сице рекше: «Боже, за молитв пострадавших, сего и сего, спаси нас, Господи, и их помяни во царствии небеснем». Да прекрестяся, Богу лбом в землю. А мощи кадя, глаголи: «отче мой или брате, елико имаши дерзновение к Богу, молися о мне, грешней». Да поцеловав и покадя, челом ему усердно, просто. Аще и прекрестясь поцелуешь — не согрешишь. Но добро, кто Бог оправдает, а не мы, человеки.

Ответ о причастии. Есть в правилех пишет, повелевает исповедатися искусному простолюдину, нежели невеже попу, паче же еретику. Аще нужда привлечет, и причаститися без попа мочно святым комканием. Аще мужеск пол или женеск, в нынешнее настоящее огнепальное время со исповеданием и с прощением друг ко другу тела Христова и крови причащаетесь: пред образом Владычним возжги свещу и на стольце устрой плат, и на нем поставь сосудец с вином и водою, и вложи часть тела Христова; вземше фимиян и кадило, со Исусовою молитвою покади образ и святая, и дом весь, и потом целуй святыя иконы и крест на себе носяй, и, поклонився на землю, глаголи полное прощение пред образом Господним, и, востав, глаголи: «Владыко, Господи Исусе Христе, человеколюбче, да не во осуждение ми будет причастие святых ти тайн, но во очищение и освящение души и телу, и во обретение будущия жизни и царствия, яко благословен еси во веки, аминь». Таже и к нам прощение, изливая свою душу, и Бог тебя благословит, причастися святаго сокромента. И паки моли о себе и о нас Бога, а мы о вашем благоприступании, елико можем.

Ответ о крещающихся младенцах. По старому служебнику и новоставленой поп, аще в нем дух не противен, да крестит робенка. Где же деться? — нужда стала. Аще и старой поп по новому служебнику — не приято. А за царя хотя Бога и молят, то обычное дело. Есть пишет в правилех: не всех Дух Святый рукополагает, но всеми действует, кроме еретика. И я то помышляю: иной станет в попы те, а душею о старине той горит. Таковых по нужды приемлем, аще богоборствует. И старой чорт — плюнь на него и с паками. А младенцев тех причащайте истинным запасом и всех плакавше, кой и по-новому тому крещен. Жаль мне младенцев тех, хотя бы тела тово Христова сподобилися искусненько! И мирянин причащай робенка, Бог благословит. А исповедяться пошто итти к никонияну? Аще нужда и привлечет тя, и ты с ним в церкви той скаски сказывай, как лисица у крестьянина куры крала: «прости-де, батюшко, я-де не отгнал», и как собаки на волков лают» «прости-де, батюшка, я-де в конюру собаки той не запер». Да он, сидя, исповедывает, а ты ляг перед ним, да и ноги вверх подыми, да слину попусти, так он и сам от тебя побежит: чорная-де немочь ударила.

Простите-су Бога ради, согрешил я пред вами. А што? Уже горе меня взяло от них, от блядиных детей. Плюйте на них, на собак! Ведь оне, воры, и дочерей духовных воруют, право, не лгу. «Исповедайте друг другу согрешения, по апостолу, и молитеся друг о друге, яко да исцелеете»,

А воду ту святит, хотя истинной крест погружаем, да молитву диявольскую говорит. В правилех пишет: и образу Христову в еретическом соборе не кланятися. Егда оне престанут от молитвы, тогда после их кланяйся. А то тоже, хотя и крест, да еретическое действо. А будет нужею в церковь ту затощат, и ты молитву Исусову, воздыхая, говори, а пения тово не слушай их». А на молебны те хотя и давайте им, а молебны те ё Москву-реку сажайте. Хотя и попа тово, врага Божия, в воду ту посадишь, и ты не согрешил: Лев Катанский в огонь посадил же такова вора.

А по старым книгам кои пострыжены от никониян, за простоту не пособить, быть ему черньцу, Господь видит нужду человеческую. Поминайте покойников, кои и по-новому причащены! розберет Христе, какова в ком совесть была. А с водою тою как он приидет, так ты во вратех тех яму выкопай, да в ней роженья натычь, так он и абрушится тут, да и пропадет. А ты охай, около ево бегая, бутто ненароком. А будет которой и яму ту перелезет, и в дому том быв, водою тою и намочит, и ты после ево вымети метлою, а робятам тем вели по-за печью от него спрятаться, а сам с женою ходи тут и вином ево пой, а сам говори: «прости, бачко, ночесь с женою спал и не окачивался, недостойны ко кресту!» Он кропит, а ты рожу ту в угол вороти или в мошну в те поры полезь да деньги ему добывай; а жена — и она собаку из-под лавки в те поры выгоняй, да кричи на нея. Он ко кресту зовет, а она говори: «бачко, недосуг!» Еще собаку выгоняю, тебя же заест!» Да осердись на него, раба Христова: «бачко, какой ты человек! Аль по своей попадье не разумеешь? Не время мне!» Да как-нибудь, что собаку, отживите ево. А хотя и омочит водою тою — душа бы твоя не хотела! Велика та, су и есть вам нужда та от них, от лихоманов, мочно знать! Да что же, светы мои, делать? Волыни станем перед Спасом плакать.А в чем погрешится, и ты кайся пред Господем Богом! Где же деться? Живыя могилы нет!

А крест Христов на печатех тех без полныя подписи нехорошо: без копия, и без трости, и без «Ника» и без «Царя славы»; некто играет, яко жидовин древле, и ругается кресту Христову.

Спаси Бог за послание отца Авраамия. Сын мне духовный был, в бельцах Афонасей. Пускай сгорел — сгорел за Христа! Любо мне гораздо. А здесь Киприяну голову отсекли. 83, июля в 7 день, в среду.

Борисушко! Бог тебя простит, яже согреших от юности и до сего часа, или словом, или делом, или помышлением, или в разуме, и в недомысле, или пронырством и лукавством, и человекоугождением, татьбою и блудом и всякою нечистотою. Бог простит тя о всем в сии век и в будущий, и да неосуждена тя сподобит предстатя на страшней суде своем Христос, Бог наш, сый благословен во веки, аминь.Ну, Борисушко, всегда прощения говори; а я ведь слышу, и на всяк день по-дважды кажу вас кадилом, и домы ваша, верных рабов Христовых, и понахиды пою, и мертвых кажу, и благословляя вас крестом Христовым и потом рукою своею грешною пятья днем, по всяком правиле. А ты за меня кланяесься ли Богу толь свету? Я веть о вас молю, а ваших молитв требую же, да и надеюся за молитв ваших спасен быти. У отца Досифея благословения прошу, и старец Епифаний также, по-премногу челом бьем: отец святый, моли Бога о нас!

Симеон! Деньги твоего привозу все пропали: только три рубли пришло с пустобородом, а то всю — девяносто рублев — съел диявол. Феодосей привез к нам 11. Да воздаст Господь Бог всем творящим к нам милость, и за те, кои и пропали! Да напишутся имена их в книгах животных! Раби Бога вышняго! Посылайте деньги мои к жене моей и детям; а я, милостию Христа, моего Бога, покоен, сыт и пьян, — дал Бог! Оне, бедные, требуют и ко мне приказывают с Мезени той; не ведомо, кои беды гладуют: живут больше неблагодарно. Чему быть? Робята робяцки и движутся. Маремьяна! А с кем вы послали лествицу ту? Ешь, пожалуй, во вторники те и в четверги те, Бог простит тя! Правила не теряй — молитв и поклонов — и о мне моли Бога. Спаси Бог за листвицу: дойдет ли, не дойдет ли, а вы ведь послали. Вы правду, я кривду, уж то недостоин. Маремьяна! Вот тебе игуменья Акилина Гавриловна, девица, будь у нея в послушании о Христе Исусе, Господе нашем, ему же слава и ныне, и присно, и во веки веком, аминь.

Посем вам всем паки мир и благословение. И старец, мир дав, по-премногу челом бьем. Молитеся о нас всеусердно. Ну, простите, а вас Бог простит. <Инок Епифаний милости у Христа Бога прося, а ваши святыя молитвы в помощь себе призывая, благословение Христа Исуса приписал.>

 

 

«СОВЕТ СВЯТЫМ ОТЦЕМ ПРЕПОДОБНЫМ»

Паки реку и паки возглаголю всем святым, живущим в Лиде и во Ассароне, еже есть в пустынях и горах скитающимся, отцем и братиям, богомольцам, о своем спасении и о недостатках мирских. Вы бо есте вожи и дверь райский породы, скитаетеся посреде видимаго леса, душа же ваша витает в горнем Сионе. Вы есте ходатаи слепоте мирстей, омываете прозрение своими слезами, приводяще к свету святыя Троица.

Вы есте корабли, фарсийскаго исполнены злата, пловуще во пристанище тихим ветром. Вы есте необуздании кони, текуще ретящеся, превосходяще друг друга желанием красот небесных. Вы есте поущание ленивым; нашей братье, заблуждшим, столпи непоколебимии и утвержение вере. Вы есте камение избранное, на положением во главу углу камени себе наздасте. Вы есте слепым вожи и хромым хождение, прокаженным очищение, мертвым воздвижение, болящим исцеление. Молитва ваша, яко огнь, попаляяй дубровы и яко пламень, пожигаяй горы, тако и вы никониянския еретический гнусныя уставы.

Милостив буди ми, Господи! Даждь ми слово проглаголати подвиг святых твоих, им же не точен весь мир. О возлюбленнии Богом! О чета богоизбранная горняго Сиона! Кто не воспоет песнь Богу, в разуме приемше ваш труд и подвиг! Ужаснися небо, и да подвижатся вся основания земная. Убойтеся вси, живущий на Гаваоне, противнии Исусу! Востече солнце от запада на полудне, зря Исусову победу, взыде праведное солнце от врагов римлян, ненавидящих его и изгнавших, и вселихся со святыми своими в тесных пустынных дебрях, и даст святым своим победу на новыя гаваониты.

Изгнаша жиды Исуса Христа, Божия Сына, он же прошед, посреде их идяше, и прииде в гору, со ученики пребывая, Тако и никонияня изгнаша святых Божиих от градов и сел и весей. Они же, вселишася в горах, со ученики витают. О отцы святии, подобии бысте тверди небесней, на ней же сияет видимое солнце! В ваших же душах мысленное солнце, молитвами вашими просвещает весь мир. За молитв ваших не убоюся и я. Что сотворит ми человек духа никониянска? Но крепко и всенадежно упование имам, яко есть за мя ходатаи к Богу. Отцы святии, духоносцы, кто вам подобен? разве лик апостольский и пророческий, и святителей, и преподобных, иже в посте просияша и на небесех пред Владыкою сияют!

Чюдно, батюшки, извол Божий и попущение велиару нас дьявол видимый мучит, а вас душевныя и телесныя страсти, и везде фараониты. Да как от них избудем в тленней телеси сем, со бесплотным брався? Батьки, а батьки, сказать ли вам? Я доведался, сказал мне Дух Святый: видимых тех врагов велено побеждать терпением от них и благодарением к Богу, взирающе на распятаго нас ради, а невидимых тех постом и молитвою со слезами, и смирением, и любовию, между собою без ропоту живуще, душею и сердцем единем, нелицемерно и негневливо, не самолюбно. Брату пошедшу, отвори ему келью и затвори за ним сенцы. С пути приидет — встретя, поклонився на колену, целовавше. Сняв с него бремя и положа к месту, совлецы с него и котыгу, развесь мокрую на грядку, возложи на брата сухую. Та же на столец возложи хлеб и зелияницу против дней по уставу. Аще прилучится, и с маслецом разрешите на радостях: два отца — два братца. Разве пост соборной, среда и пяток, — и вы ягодок или медку за любовь Христову полижите, да и меня поминайте: я люблю мед-от, Та же рт трапезы воставше и достойно благодарение Богу воздавше, сытым брюхом седше, друг друга о вестях вопрошайте, любезно, не кичением говорите друг другу. Пришлец тем не величайся, яко был в Вавилоне, а домашней — не ставь свое велико, яко без него нагревал келью. Но грех ради наших вселилася в человеки ересь. Пыщится, надувается гневливой, един спросить гордится, а другий отвещать не хощет. Оба, яко сено, истлевают, и яко древо, червием изгрызаеми бывают. А и сами не знают, о чем мутятся. Мало им в глаза те сего света, и тьму ту желают [в] свою душу вложити,

Увы о сем братстве! Лучше бы, не взявше аггельскаго чина, во тьме житейстей жити, во Египте, не исходя в пустыню с Моисеом, и в котлах египетских мяса жрати, нежели ропщуще в Синаи приобщатися манне, гневаяся на Бога и на Моисея. Гнев бо мужу правду Божию не соделовает, гнев от Бога отлучает и душе убийство сотворяет. Прогневася брат на брата, на Авеля Каин, и изведе его на поле, убив каменей. Виждь, что успело Каину в сей и в будущей жизни, омочил десницу свою в горле крови братни, омочился и сам в темницах адовых в век века.

О зависть и нелюбка, сатанино дело! Да слышите, братоубийцы, гневающейся туне на брата, разгну вам Каинову повесть (беседа Златоустова, слово 6 на июдея). Рече Господь по Каину: «к тебе обращение братне, и ты обладаеши им. Дерзай, — рече, — и не бойся, ниже устрашайся о сем. К тебе обращение его, и ты начальствуеши им».

А еже глаголет, сицево есть: пребывай на чести первороднаго и бывай брату твоему прибежище и покров, и предстательство, и держава, и обладай им, точию да не ко убийству искочиши, ниже на законопреступное оно изыдеши заколение. Но обаче ни тако не послуша, ниже умолкну, но содела убийство, и десницею в горле омочи братнем.

Видите, отцы и братия, начальствуемии! Не бывайте подначальным, яко Каини, внимайте наказание Бога самого ко Каину: пребывал на чести первенства, бывай брату прибежище и покров, и предстательство и держава, и обладай им, точию не бей, законопреступно не твори. Аще ученик не брежет о своей души, не брези о нем, но прилежи, кое же спаси его. Да слыши Бога, о Каине промышляюща. Что убо по братоубийстве оном, егда рече Бог «оставим его», прочее, кая в нем польза? «Содела убийство, убил есть брата, преобиде моего наказания, неисцельно некое и не прощаемо заколение дерзну, толика и такова промышления восприим, и учительства и совета моего, но вся изверже от смысла своего, и нимало не послушав, да вставится убо, и отвержен будет», прочее. И ниже слову некоторому: «да сподобится от мене». Но ничто же таково Бог не рече, ни содела, но и приходит к нему паки и исправляет человека.

И рече Бог-Господь: «где есть Авель, брат твой?» Каин же отвеща: «не веде», — рече. Господь же не оставляет его, отметающася, но приводит и не хотяща к соделания исповеданию. И рече ко Каину: «глас крове брата твоего вопиет ко мне», самая та вещь проповедует убийство. Что же убо той? «Больший грех мой, еже оставити ми, аще изгониши мя от земли и от лица твоего скрыюся». А еже глаголет, сице есть: большими убо согреших прощения и отвещания, и еже оставити ми ся. (Попросту рещи: велик-де грех сотворил, нет мне прощения; нечево много говорить, пропал-де, да все тут.) Обаче, аще восхощеши отмстити о бывшем, всем предлежати хощу на убийство, иже от тебе пособия пуст быв.

Станем зде и рассудим о себе. Тако подобает прилежати о падшем брате наставнику, яко Бог о Каине. Падшему же не подобает подобитися Каинову безумию, и не глаголати: «больший грех мой, еже оставити ми ся, аще изгониши мя от земли, и от лица твоего скрыюся». Преводне рещи: аще-де мя запретишь, аз-де из кельи да и из пустыни от тебя, отца журливова, вон пойду. Не тако, не тако, нехорошо, неладно. Дуруешь, плут! Кайся, кайся, пади на ногу отцу: «виноват, согрешил!» Ну и за тебя ко отцу: «прости, отче святый, Господа ради прости! Заповедь твою презрел, преслушание сотворил, в грех впал, прости, отче святый, Господа ради прости!» Кланяйся, дурачищо, не отчаивайся! Что в землю ту глядишь, что бык истурился? Ну, кайся, сказывай отцу тому, что тебе дьявол запретил? А то пророк Исайя, глава 43: «глаголи ты беззакония своя первие, яко да оправдишись». Не бо просто рече пророк: «глаголи ты беззакония своя», но что глаголи ты беззакония своя первее, сиречь: «не жди обличающаго и оглаголующаго.

Виждь, Каин не рече первее, но пождаваше обличен быти от Бога, паче же и обличаем отметашеся, так же, как и ты упрямисься; неладно, миленькой, так, Каинович. Сего ради и ин некий рече: «праведный себе оглагольник в первословии есть». Видишь ли, не ждати, яже от других обличения, но еже первее себя самому оглаголовати. Петр убо по отвержении оном лютом, понеже вскоре свой воспомяну грех, и никому же обличающу, глаголаше свое прегрешение и плакася горько, сице исправи отвержение оно, яко и первый быти апостолом сподобися и вселенней всей вручение быти ему. Так то и ты заплачь пред батюшком, да и ладно. Виждь, отче, а то о падении своем плачет, бедной. Прости ево Бога ради! Разделим грех-от ево на части: мне часть, тебе часть, ему часть, а четвертую на Бога положим. Он нас сильнее всех, истребляя свой пай, и наша испепелит.

Ну-су, горюн, люби же отца тово нелицемерно и в заповедех и оправданиих его ходи беспорочно: ныне уж ты не Каинов, но Петрович, апостола перваго сын стал, а мне брат учинился. Каково то хорошо сделалося! Моли Бога и о мне, грешном, да же исправит мя, яко и тебя, зиждитель наш и Господь. Паки возвратимся на ту же повесть. Обаче, аще восхощеши отмстити о бывшем, всем предлежати хощу на убийство, иже от тебе пособия пуст быв. Что убо Бог, не тако рече: «всяк, убивый Каина, седмь отмщений разрешит, сиречь приимет»? «Не бойся, — рече, — сего, поживеши житие долго, и аще убиет тя кто, многим мукам будет повинен». Еже седмь числ писании, неуставну множеству есть незнаменательно. Пишет в Гранографе, тысящу лет жил. Елма убо ты, Каин, многими обложен бысть муками: боязнию, и трепетом, и стонаньми, и печалию, и расслаблением телесным (просто рещи, земля под ним, яко вода колебалася), убивыи тя, рече, и от сих тя пременивый мук, сам на ся привлечет мучение. Вото-су, отец, как бы ты ученика тово убил, и упустил от себя — быть было и тебе битому самому, и мнится, убо быти тяжко и временно глаголемое. Многа же се есть благодетельства указание, ибо яже по сих уцеломудрити хотя, таков умысли образ мучения, иже пременити его от греха можаше. Аще бо бы абие того убил, отшел бы, убо имея грех закровен и сущим потом не бы был ведом. Ныне же оставлен быв много лет пожити. Во оно время учитель сретающим его бысть всем ради зрения и мятежа плотскаго наказуя всех, никогда же таковая дерзнути. И сам же уньший бысть паки, страх бо и трепет, и еже с боязнию жити, и телесное расслабление, якоже уздою некоторою держаше его и не оставляше его, ниже на другое искочити, таково дерзнутие паки. И первейшее чисто воспоминати, и всих ему душю целомудреннейшю соделоваше.

Никонияне, а никонияне! Видите, видите, клокочюща и стонюща своег[о]… Расслаблен бысть прежде смерти и прежде суда того осужден, и прежде бесконечных мук мучим. От отчаяния стужаем, зовый и глаголя, расслаблен при кончине: «господне мои, отцы соловецкие, старцы, отродите ми да покаюся воровства своего, яко беззаконно содеял, отвергся християнския веры, играя, Христа распинал и панью Богородицею сделал, и детину голоуса Богословом, и вашу соловецкую обитель под меч подконил, до пяти сот братии и больши. Иных за ребра вешал, а иных во льду заморозил, и бояронь живых, засадя, уморил в пятисаженных ямах. А иных пережег и перевешал, исповедников Христовых, бесчисленно много. Господне мои, отрадите ми поне мало!» А изо рта и из носа и из ушей нежид течет, бытто из зарезаные коровы. И бумаги хлопчатые не могли напастися, затыкая ноздри и горло. Ну-су, никонияне, вы самовидцы над ним были, глядели, как наказание Божие было за разрушение старый християнския святыя нашея веры. Кричит, умирая: «пощадите, пощадите!» А вы ево спрашивали: «кому ты… молился!»ю. И он вам сказывал: «Соловецкие старцы пилами трут мя и всяким оружием, велите войску отступить от монастыря их!» А в те дни уж посечены быша.

Ужаснись, небо, и вострепещи, земле, преславную тайну видя! Вам засвидетельствую, вам являю, будете ми свидетели во всей Июдеи и Самарии и даже до последних земли. Никонияня не чювствуют, никонияня, яко свиньи, забрели в заходы, увязли в мотылах, не зрят гнева Божия, на облацех восходяща. Огнь ни единыя лавки не оставил, вся перелизал, и собор было их на площади всех и с молитвою слизал, насилу в Кремль ушли. А не очхнутся в покаяние притти! Лепко-су большо антихристова та печать — три те перстика, укрепила блядь сатонин сосуд вся погибающая, умроша смертию второпервою, сиречь преже мук вечных уснуша сном, воздремашеся вси и спаху. Зрите, наши, огонь их не разбудит, мор их не приведе в чювство, меч не подклони главы их под руку вседержателя Бога, пречистая Богородица явлением своим не уцеломудри, святыя жены явишася и в разум не приведоша их. Аще и паки Христос приидет, пригвоздят, на Голгофе крест поставя, глаголемии християне. Милостив буди нам, Господи, рабом своим повсюду, и не введи нас во искусы, но избави нас от лукавых, яко Твое есть царство и сила, и слава ныне и в день века, аминь.

 

 

ПОСЛАНИЕ СИМЕОНУ (?), КСЕНИИ ИВАНОВНЕ И АЛЕКСАНДРЕ ГРИГОРЬЕВНЕ

…во странах сибирских от врага патриарха. Царие же тогда до меня зело добры быша. Егда же мя паки из Даур привезоша, тому лет 15, развратишася милыя мои други. Токмо добра была царица Марья, а царя озлобили вожди злии и лукавыя власти, понеже приняли от Никона тово новизну ту. Как им сором покинуть стало, а мы обличать стали, так на бесстудие приидоша и сами глаголаша с нами: «хотя-де в черта веровати, да вам не покоримся!» Вселенские-те, было, и говорили взять старые те книги, да наши псы не восхотели, заупрямку им стало. Царь тот меня и зело милосердовал, да уже и ему нечево стало делать.

Властишка те мне многий друзья духовныя были, да свратил бранью их, бывало так. Оне с сердца приговор написали жжечь меня да царица-покойница не дала. Да петь то много, возясь, что черти над попом, да и сюды послали. Я им, отсюду написав, послал всем фигуру. А боярыня-покойница, дочь мне была духовная, Феодосия Морозова, ревнивой человек была, свет моя, уставщицу ту, сестру свою Анну Веньяминовну и в дому и в Верху: «ты-де, блядь, Няконовы отирки, церковию колеблешь». А властей тех так же, бабоблудов. А отселе тож и им и досталь за беду стало. А Ртищевых тех ты и сам знаешь, да Артамон заедино, наговоря царя со властьми, — возьми да пали бедных наших, и Соловки не пощадели. Ведаешь ты о сем и сам пространно, нечево мне ковырять много. Оттоле и до днесь лежит устав той, тьмы тьмами и тысяща тысящами погублено народу. Да уже с горя милые, не хотя отступити Бога, сами во огнь лезут христиане. Воистинну блажени и треблажени творящий таковая! И прежде сего при мучителех мнози во огнь сами дерзали, якоже и ныне воочию нашею бывает. Едина погибель: яко тогда идолу пожрати, тако и ныне от стараго благочестия отступити и лукавому духу поклонитися.

Аще бы кто разумел в новых книгах беды те, сам бы ся заморил не ядши. Во крещении напечатано: «но молим ти ся, Господи, дух лукавый, понеже помрачение помыслом наводяй». А в Шестодневе Богородицу явно злословят, в слове Дамаскина Иоанна переменили воровски. Евангельская речь: «и прият Иосиф жену свою и не знаеше ея, дондеже роди сына своего, первенца». И оне напечатали: «по сему-де не пресекается деторождение ея и по Христе». Я с ними говорил: «почто вы чистую деву бесчестите, глаголете, иных детей после Христа родила, яко и жиды глаголют: „дети быша со Иосифом»?» И оне токмо смеются: «надобе-де так». Я бы за едину ту Богородицу пятью умер. Как бы мне мочь Илии пророка, всех бы еретиков тех, яко Илия, ножем переколол за Владычицу ту, яко он в потоце Киесове полосма ста перепластал, покойник, при Ахаве. Сердит же был, миленькой.

А во ином месте сокровенно напечатана Ариева ересь сице: «аще кто речет, яко ты еси един Бог, творяй чудеса — внутрь трижды, а иже исповесть Сына единосущна Отцу — вне трижды». Вото каково красно сказывают: не единосущен Сын Отцу, но иного естества.

И все ли то в малых сих словесех могу тебе возвестить? И тремя теми персты Никон принудил царя креститися, то тем ум ево помрачил. Беда велика в трех перстах сих, глаголют богословци: змий, зверь, лжепророк являет в перстах сих, сиречь змий — диавол, зверь- антихрист, лжепророк — учитель лукавый, папа римский и патриарх руской, да и вси учители тому злому делу лжепророцы и глаголются. Сам, собака, презрит свою душу, да в зазор пришед и протчих за собою же тянет. Не токмо о честных говорити, но и меньшие — учители пагуби.Также здесь есть, в Пустозерье, попенко косой Оська Никольской. Не умеет трох свиней накормить, а губит людей, бутто и доброй еретик. Григорьем звали, байник, сын мне был духовной. Егда же еще в ызбах жили и после того, он [к] попенко на исповедь. Как причастил ево, так мужик и взбесился, да и без ума стал. Я с ним уведевся, говорю ему: «проклени попа тово со всею службою, так беси от тебя отступят. И я о тебе должен молити Бога». И он говорит мне: «не могу-де никак тово сотворити: беси грозят, удавить хотят». Я и рукою махнул: «пропадай, — реку, — коли не хочешь обратиться». Послышу после, оно в бане и удавили черти.

Таковы оне, никонияне, человекогубцы, прелагатаи! После тово попенко той призвал меня к себе на лице свое и передо мною прощался и проклинал новизну ту. Я ево маслом помазал и потрахиль алтын в полтретьяцеть вздел на него, крест ему большой позолоченой дал ради поклонения тово. Агда же Артамон сюды приехал, и паки ево развратил. Артамон — ученой ловыга, и цареву душу в руках держал, а сия ему тварь — за ничто же. Чесо ради много беседую о нем? Блюди и ты душу свою от него, держа старово отеческаго предания, и блажен будеши. И кая то игрушка душею играть настоящих ради временных? Есть пишет Исайя пророк сице, нарекая нам днесь: «размладел еси плотию и упитался еси сластьми, и светло имаши лице, юностию цветы и, буй-силою. А наутре таже сый уныл и дряхл, и леты увянул или язею содручен онсица славный и богатством еловый зело, или самая постиже смерть. Увы! Где юность, где слава, где злато, и о здании, кони и колесницы четвероконныя? Вся с веком сим рассыпашася. Блажен человек, его же Господь обрящет бдяща о единородной души, ему же слава в нетленых о Господе.

Ксения Ивановна, учила ли ся еси, госпоже моя, псалмом, и како приносиши вечернюю песнь, и словесную службу Сыну Божию Христу? Разумно ли поешь псалом «Благослови, душе моя, Господа» о мирстем бытии, или учитися требуешь еще? Да гряди убо, чадо, да тя повожу, прежде за руку ем, по граду и покажу ти сокровенная чюдеса великаго сего града и разумнаго, и угощу тя в нем. В нем же граде отечество наше исперва есть, из него же изведе человекогубец-бес, своими ласканьми прельстив человека.

Да ты узришь первое человече бытие и яже абие постиже смерть, ею же роди грех первый отрод давно злаго беса. И познаеши земна суща родом, но дело руку Божию, силою же зело хуждши скота, но владыку поставлена Богом всему скоту и бездушней твари всей, естественным приготовлением хуждша, но умным обилием могуща и выше небес взыти.

Да аще то разумеваем, то и сами ся увемы, что есть мы, и Бога познаем, и творцу поклонимся, Владыце работаем, Отца славим, кормителя любим, благодетеля устыдимся, начальника жизни нашея, иже есть быти, кланяющеся, не препочием. Еже да есть нам богатство во обещанных, искушает бо сим искушением нынешним и утверждает нам чаемая. Да елма же малогодная суть сице, то како будет вечная? И аще видимая суть добро сия, то како будет невидимая? Аще величество небесное мысли человека превосходит и меры, то присносущее естество кий ум может исследити? Им же ти повинно есть солнце, толи-ко есть добро величество имы противу всему, яко не именовать кроме всего намерения и добротою естественною, аки око светлое украшает тварь. Да елма же годная суть позорующе, то како будет добротою солнце праведное Христос, Бог наш? Да еще невышнему тщета бывает, елма сего солнца не видит, то какова тщета будет слепому, не хотящу истиннаго солнца, Христа, видети?

Разгнем книги, душе моя, и видим хитреца и содетеля и начен песнь вечернюю, псалом «благослови, душе моя, Господа». Чесо ради Давид понуждает душу свою хвалити Господа, да нам отрыгнет словеса устен своих тако же славословити Господа: «Господи, Боже мой, возвеличился еси зело». И когда и в кое время возвеличился? Толю Не о горнем бытии глаголет пророк, но о смотрении. Тамо начало безначально, тамо начало несказанно. Здесь же на земли бысть Христово вочеловечение под леты. Отселе воссия величество плотяну Богу.

Да слыши псалом, исповедание: «и в велелипоту ся облече, одеяся светом, яко ризою», Толк: Проразуме псалмопевец Духом Святым за тысещу лет, яко прийти Сыну Божию на землю и вочеловечитися, пострадати за ны и облещися плотию в велелепоту. Когда же то бысть, онагрили еси, душе, сего не разумеешь? Егда Христос пригвоздися на крест, таже во гробе положен бысть и в третий день воста, якоже жених от чертога, того же пророка по словеси. Господь воцарися, в лепоту-ся облече, облечеся Господь в силу и препоясася, еже есть одеяся, яко ризою. По востании из гроба сниде во ад, якоже писание о нем свидетельствует, силою лучшею одолевшу ему, сиречь смертию на смерть наступи. И ада разруши, изведе вся святых в отцы, и Адама свободи, и введе и в рай. Велий Господь наш и велия крепость его, и разуму его несть числа! Той есть Бог богом и Господь господем, той есть сотворил небо и землю и вся видимая и неведимая. Есть бо ино тварное творение им — силы ангельския. Но прекращу беседу о сих, о видимом же с Давидом повем.

Псалом: «Пропиная небо, яко кожу, покрывая водами превыспренная своя, полагая облаки на восхождение свое, ходяй на крилу ветреню». Толк: Небо сие видимое распростерто, кругом грядый над нами по повелению хитреца-Бога, еже повеле исперва: «небо, вертися скоро, звезды, теките борзо, и друг другу не препинайте». На нем же воды недвижимы пребывают, а твердь под водами в посолонь кругом грядый. Звезды же под ним отлучене, разлучне со своими круги летяще под землю и по малой тверди под землею шедше, таки на око ю восходят коловратствуя непрестанно. А еже рече: «полагаяй облаки на восхождение свое, ходяй на крилу ветрену; творяй ангелы своя духи и слуги своя огнь палящ», и се являет псалмопевец: которой во ефире под горним небом сотворил ангельския силы, той же и по видимым силам — облаком — итти имать. И бысть. И по воскресении из мертвых взыде на небеса по облаком с горы Елеонския идуще. О нем же и Даниил провиде и рече сице, и видех: «и се сын человеч, грядый на облацех небесных, и прииде до ветхаго деньми, и дастся ему власть и царство. И власть его- власть вечна, и царство его не престанет». Так веруем со пророки, яко вознесеся и седит одесную Отца Христос и царствует непресекомо, Его же царствию несть конца. А Никон блядет: не царствует Христос совершенно, но по судном дни воцарится, и тогда царству его не будет конца. Так Никон, алгимей, толкуется и в символе говорит так же. Мы же не пресекаем Христова царства, но обладает бо Христос и владеет всеми верными и неверными, еллинами, и июдеями, и самыми бесами. Не пресекает бо ся его царство, его же царствию несть конца.

Псалом: «Основали землю на тверди своей, не преклонится в век века. Бездна, яко риза, одеяние ея». Толк: Разумно се идет. К сим сказует пророк под землею другую малую твердь, еже место несведомое. Бездна бо та глаголется тартар, якоже Патрикий Пруский пиша сице глаголет: есть низу во основании земли ад,1 темное место. Низу же есть твердь под землею, под твердию же бездна, глаголемый тартар. Тамо по тверди зодии ходят, тамо планиты обтекают, и от них в тартаре строится лютая студень. Тамо река огненная в день последний снидет, тамо бо мучатся еллинстии бози, и тамо и диавол с бесы осужден будет, тамо и наши отступники будут, и мраз и огнь купно на врагов Христовых. Еще же по Исаии-пророку: и солнце тогда седьмо-сугубеч свет приимет, едина в нем светящая сила будете а жгущая отъимется и послется тамо же в тартар на врагов Божиих, казителей закона. Добро так, праведен еси, Господи, и праведно судишь!

Возвратимся о твари беседовати, паки прогнали отступников в тартар преисподний. Псалом: «На горах станут воды, от запрещения твоего побегнут, от гласа грома твоего устрашатся». Толк: Егда разгнана бысть повелением Божиим от земли тьма и мрак, и бысть свет, и протяжено во вторый день твердь, нами видимая, на ней же полводы положи хитрец-Бог. Не бяше бо тогда солнца, и луны, и звезд, но свет просто простирайся три дни и скутываяся, амо же весть Господь отдохну; бо земля совлекшеся от воды, егда речет Бог: «да соберутся воды в сонм един и да явится суша». И бысть дело Божие скорее молнии. Обнажися земля повелением Божиим, и быша горы, и холми, и юдоли, и равни, и быша в земле лукияты жилы. Двизашеся воздух, и быша ветри крепцы и погоняху морскую горькую воду в лукияты жилы. Вода же протесняяся, восходя на высоту гор, и горесть в земле оставляя, от них же сладка бываше. Текуще же от гор реки и источники водные, от них же строятся езера и болота. Тако то псалмопевец глаголет: «восходят горы и нисходят поля в место, еже основал еси им. Предел положи, его же не прейдут, ниже обратятся покрыти землю». И како тварь поступити смеет? Повеленно земли преклонитися в век века и горам.

Таже псалом: «Посылая источники в дебрех, посреде гор пройдут воды. Напаяют вся зверя сельныя. Ждут онагри в жажду свою. На ты птицы небесныя привитают, от среды камения дадят глас». Толк: Зри, слыш[ат]елю, и поплачи, како то есть водное естество устроено. Повсюду напаяют зверей и птиц: в дебрех, и в камениях горских, и инде. Рассадит вода та камень текуще, ждет онагрев жадных напоити. Онагр по Алфавиту конь глаголется или осел, а попросту — лошадь. Тепло на желание естество имать прилучается, или человек на нем едет, или просто в дебрех витает, обретает текущую воду, испивает, а хозяин ево, его же ради живот сей создася, глаголют, человек, о сем славит Бога. Лошадка напиталася — опять поехал путем или на работу о имени Господни. Не толико ан живот воды жаждет, якоже лошедь: велбуд, путем грядый, токмо соль лижет, под ярмом идуще.

Псалом: «Напояя горы от превыспренних своих от плода дел твоих насытится земля. Прозябая пажити скотом и траву на службу человеком, извести хлеб от земли. И вино веселит сердце человеку». Толк: Виждь дело Божие. До потопа исхождаше река и напаяше лице земли на плодотворение, по потопе грома и молния на пояют поля и вереи горам, с высот сходя. Како же, да слыши, дождь строится? Егда бо солнце пришед развратить воды морския, зайдет под землю, влага же от вод на воздух вземся, бывает мгла, и ста вся на воздусе, состынув, бывает облако, идеже Богу хотящу, тамо по воздуху и носится воды исполнено, иде же Бог повелит, тамо проливается, напояет горы и поля, и юдолия, да насытится земля мокроты и прорастит траву, и вся пажити, хлеб и виноград. Что же вино веселит сердце человеку, рече пророк, проразуме бо Духом Святым? И яко от пшеницы хлеб будет тело Христово и от лозы виныя вино — кровь его, от масличных древ — масло на освящение. Сего ради рече: «умастити лице елеом душевное, и хлеб сердце укрепит». Причастие истиннаго служения — хлеб, — в плоть нашу разыдется, а Дух Святый в душу внидет с верою приемлющим. Такожде и скверных еретик служение: хлеб в тело человече внидет, а дух лукавый в душу темную, не хотящую разумети истинны.

Псалом: «Насытятся древа польская, кедри ливанстии, их же еси насадил. Ту птица вогнездятся, еродиево жилище обладает ими». Толк: Видя, виждь боголюбезне, како то хитрец-Бог землю утвердил человека ради, крины насадил и древа польская, влагою своею питает землю и кедри в Ливане, сиречь во благоуханных древах кипарисах, в них же вогнеждаются птицы, ими же обладает еродий, птица большая. Пишет о нем во Алек-сиконе: на многих древах гнездо свое делает и ту витает со птицами на кедрах ливанских. Преводне да разумееши: еродий — Христом, еридой и диавол, кедри — святии Божий, на них же Христос селитьбу имать: ливан — благодать Духа Святаго, облагоухает правоверную душу; птицы — беси со диаволом живучи, блазнят в тех же недрах.

Псалом: «Горы высокия — еленем, камень — прибежище заяцем». Толк: Елени, глаголют, пустынницы, Христа ради отходят в дебри и рассели горския, яко елени по холмам скачуще; камень, глаголет, церковь Божия; зайцы — христиане православный, Яко зайчик под, камень хоронится от совы и от серагуя и от псов, наве, тующих ему, тако и христианин, в церковь приходя избывает душегубителя диавола и бесов. А ныне и во церквах тех, яко под камень заец бедной не уйдет, яко совы, пастыри тово и ищут, как бы христианина погубити. И не токво совы, но и псы тово и нюхают, сиречь своя братия, мирстии, друг друга предают. Люто время пришло, Муж жены боится, а жена мужа опасается, а все боятся бесов, не хотя, за страх мнози попускают в нечестие.

Псалом: «Сотворил еси луну во времена, солнце позна запад свой. Положи тьму и бысть нощь, в них же пройдут вси зверие дубравнии». Толк: Сотворил бос светила сия в четвертый день и положи я на тверди небесней, яко сияет им по земли. Солнце сотворил на востоце, и потече днем к западу, а луну сотворил на западе полну, яко пятьнадесятую, и потече под землю, Солнце позна запад свой, а луна восхождаше на востоце во времена. Глаголет: яко луна изменяется, света своего лишаема, яко умирающе еще во времена, в леты и в годы менит, в последний день вся грамада сия рассыплется и будет вся нова, егда солнце зайдет под землю, а луна нощная — владыка умирающий. Тогда бывает нощь темная, в ней же пройдут вси зверие дубравнии: медведи и волцы аравитстии, и лисы, и мыши, и всякая гадина, ищуще себе потребная. Преводне: нощь — неведения Божия; без солнца праведнаго — Христа- во тьме неверия всяк, яко зверь, шатается, ища, яко волк сожрати искренняго. А них-то же безбожен, ин таков и зол, яко еретик, без милости есть, яко лис и яко псец, и единоплеменнаго чюждь быв благодати Божия осенения, яко лев, ища погубити вся зверьки церковная.

Псалом: «Скимни рыкающе восхитити и испросити от Бога пищу себе. Воссия солнце, и собрашася и в ложах своих лягут». Толк: Скимен глаголется молодой львичищ. рыкает, ища лов на снедь себе восхитити. Ему же и гласныя арганы Бог в естество вложи. Егда какова зверя восхощет, тем гласом и зовет к себе, яко органом возбряцающе. Избытка же вчерашнего уловления не яст, яко царь, новое брашно имат по-всячески. Егда же лев обыдет остров кой, ни един зверь не смеет чрез прелести стези его — всех ту искоренит. Пишется в писании: лев — Христос, лев и антихрист. Злобы ради и умысла подобен лев антихристу, за образ же царский и владыческий подобен лев Христу, Сыну Божию, и по многим тайнам сокровенным. А егда бо лев спит, то единем оком спит, а другим бдит, яко и Христос во гробе, уснув плотию, а Божеством зрех во ад из гроба.

Еще же: егда родится скимен, сирень львичищ младой, мертв рождается, и в третий день внидет дух животен в онь, и оживет, яко Христос мертв был плотию и в третий день воскресе из мертвых, сниде во ад, диавола связа и Адама свободи и нам дарова живот вечный. Воссия солнце праведное, и в ложах своих зверие — в темницах адовых дияволи — возлегли, страхом одержими, трепещуще. А и видимыя звери во дни том мало волочатся.

Псалом: «Изыдет человек на дело свое и на делание свое до вечера. Яко возвеличишася дела твоя, Господи, вся премудростию сотворил еси». Толк: Подобает нам, христианам, весь день до вечера дела слична свету делать, егда же нощь приидет, сиречь покрыет очи наши гроб, тогда делать не имам, но токмо спать во дне востаннаго. Александра Григорьевна, госпоже и мати моя, не спи, не спи сном лености! Прииде вечер, приспе нощь ко дверем твоим. Тогда убо успнем на долгий сон, егда очеса не узрят животнаго света сего. Ныне время благоприятно делания, ныне дни спасения, во гробе бо никто не может делати. Им же образом желает елень на источники водныя, сице желает душею ко Господу Богу с верою правою. Елень бо, ядши мох, пожирает змей — гада ядовитаго. Егда же во утробе его змия учнет торгати, тогда елень зело быстро течет на воду текущую и пиюще жаждею умеряет в себе змию, гада ядовитого. Аще укоснит елень живыя воды взыскати, проедает змия чрево его и пропадает весь. Тако и мы, пожерше грех смертоносный, ускорим на покаяние, испивше живыя воды святых словес книжнаго разума. Аще ли обленимся и не взыщем своего спасения?. Горе человеку, во гресех умершему! Лучши бы ему не родитися, нежели в себе образ Божий обесчестити грехи скверными.

Молю тя, христолюбивая, не ходи к еретику попу Осипу! Ей, Бога свидетеля поставляю, сосуд пагубы. Нарочито попенко богородское не пьяница, да и смирен. Али тут обновится, яко орлу, юность твоя?» Орел бо егда состареется и естеству его изнемогшу и перьем обетшавшу, всяко старость сокрушит его, обретает же воды живы, сиречь текущий источник, и, вземся, выспрь, возлетает на высоту ко огню небесному, еже есть высше облак, под солнцем. И обгорит от пламени того весь и, спустився низу на преждереченный источник, измывается в нем довольно и, опернатев, бывает паки на многи лета юн вместо ветха. Тако то пророк и тебе, старип-шую, понуждает, глаголя: «обновится, яко орлу, юность твоя», сиречь коснися, умом возлетев, престола огнезрачного, на нем же пребывает истневаяй горы и сокрушаяй камение.

Той твою обновит ветхость и грехи возьмет, и чисту тя сотворит от греховныя скверны. Умойся естественною водою, еже имаши слезный источник, текущий паче воды живы в живот вечный. Григорьевна, перестань-ко ты мясца кушать, господа ради, но питайся семеньми, яко трие отроцы в Вавилоне. Не уморит тебя о Христе Исусе и без мяса, яко стерчин родителя своего на старость. Есть стерх-птица, бела перьем, с жеровля ростом, егда состареется и не возможет летать, ни пищи добывает, тогда чада, ея подъемлюще, преносят с места на место крилома своим а и пищу ему приносят. Виждь, нрав имеют вскрай словесных, как быть человецы, добрые детки о родителях своих пекутся. И за тот их добрый нрав преславно о них Бог промышляет. Егда стерхи прелетают и отлетают, служат им враны, злосердыя птицы. Встречают их и провожают, оберегая от иных птиц сопостатных.

Григорьевна, стараго нашего православия чадо, и винца перестань пить, ино пей квасок и воду, так в голове ум не мутится, и очи с похмелья не кружают, и руце и нозе не упадают, чревеса и утроба здрава, паче же греха меньши. Лоту и праведнику запят пиянство, и Ное от того же поруган бысть. Сампсон и смерть прият от пиянства. Али мы крепчайше такова исполина? Некогда восторже врата градская, сиречь башню, возне-се на гору высоку. И путем ему идущу, нападоша на нь иноплеменницы 1000 человек, хотяху его убити. Он же восхитив ослию шоку и всех поби костию тою, и, поймав триста лисиц, ввяза в ошиби их по свещи горящей, и пусти в нивы их. И пожже вся нивы. Чтец да чте я в бытийстей книги. А после погиб от пьянства. Окаянно таково то пиянство: ни юность блюдет, ни седин милует, ни святаго почитает, ни честна мужа хранит, но всех без ума творит и во грехи поощряет. Богатым скудость наводит, убогим -раны, женам — бесчестие, юнотам — поползновение, девам-срамота, а попам и чернцам всех злейши препретается. Яко богомольцы то есть, всегда жрут жертву.

Подобает христианину правым путем ходити, понеже праведник, яко финике, процветет. Есть финикс-птица, обретается близ рая во странах восточных, она же глаголется и сирин, и неясыть пустынная. Излетает бо из рая и витает в кедрах ливанских. Красна и велелепа, перием созлатна и песни поет сладки, яко не восхощет человек ясти, слышавше ея гласы. Гнездо бо ея на 12 древах и вящще. Егда бо отлетает в Ливан обьюхатися арамат, птенца своего во гнезде оставя. Змей же с нею непрестанно враждуя и усмотря без нея, получа время, надхнет птенца ея ядом смертоносным, измирает. Прилетев же финике из Ливана, добыв змия, убивает, и проклевав своя ребра, кровию мертвеца своя покропляет. И оживотворятся юныя ея детки. Тако и Христос сотвори, на кресте вися, яко неясыть, от ребра своего источа кровь и воду, и оживотвори нас, умерших грехми, убив диавола крестом, и Адама свободи, и на 12 апостолех гнездо свое устрой, воссед яко на коня, послав их в поднебесную, да проповедят его, яко той есть судия живым и мертвым, и воздаст комуждо по делам его.

Возвратимся паки на первую беседу, отнюду же изыдохом. Псалом: «Исполнися земля твари твоея». Толк: Колицы суть на земли, роди травы сельныя и древа дубравныя, по них же суть одушевленный живот: зверие и скоты, и птицы пернаты. Овы кормятся от земли, а ин-ныя живот животом. Их же родов несведомое множе ство есть: птицы зерноберные есть, друзии плотоядцы суть, а инии травою и древом питаются. Тако ж и зверие: овии мясоядцы суть, еже же и плижущеи по земли, и по воздуху паряще, и мухи большие и малые, и комарие от тины ся ражающе. Вся бо та увиди и настрой благий Божия нас ради человек и нашего ради спасения.

Псалом: «Се море велико и пространно; ту гади, им же несть числа, живота малая с великими. Ту корабли преплавают». Толк: Елико суть живота на земли, то-лико и в водах и множае суть Есть в мори, во Атланти-честей стране, лежаги, сиречь киты велицыи, жируют. Егда воспловут, подобны суть горам великим или яко грады велицыи. Туды корабли не заходят. Но на удивление и на страх нам таковый живот сотворил хитрец. По них же и инии мнози велицы животи есть в море: пси велицы, и изугени, и приони, и дельфини, селахи же, и фоки, и ин живот дробный, его же родов несть числа, токмо той весть, иже я сотворил, рыбы и гады, и вся ныряющая и плавающая. Ови ся ражают птицами, ови яйца несут, и инии своим образом. Рыбы же икру пущают, и от того бывает живот, животна малая с великими. Есть в мори живот именем острей, а другий — каркин ясти плоть астреев и немощно ему улучити ея, в сколку огражена. Егда же острея уразумеет каркин в заветренне месте греющеся, разверше сколца своя, бив его каркин, и ввержет камычец в сколпа его. И к тому не возможет стягнути их, тако то его и погубит. О злый, проныливый каркин, прехитрил милаго острея-живота! Тако то и никонияне добывают християн, умышляют, на смерть предают. Егда християнин, не хотя их жертвам приобщатися, в заветренней месте греющеся или молитвует втай, или ино что служит Богови, разверше сколца своя, сиречь не о[па]сется бедной горюн, уведав же, еретицы на нь и, бив его, совсем разорят, яко острея каркин, съедят совсем. Есть в мори рыба многоножица, пронырлива глубоце, изменяет вид своего естества. Егда прислонится к камени, бывает яко камень, а к зеленому — зелена, а белому — бела, или ко траве, или ко древу — везде ся пригодит. Мног же дробный живот, аки бы не разумив, заплывает в челюсти ея, она же поглатающе. Тацы мнози суть человецы во градех пронырливы, коварни суть, пременяются на нравы различныя, друг друга оманывая, а наипаче суть в духовном чину малии и велицыи изменяют лица своя. Кажутся, яко постницы, даже вящши чин улучат. Егда же взыдет на высоту, тогда от воздержания и раздует его девство. Где ся у святаго отца кожа возьмет! Был тоненек, а стал брюхат, яко корова-матушка, пестрая или черная.

Животна малая с великими. Ту корабли преплавают. Корабли бо по морю преплавают из царства в царство, строя нашу человеческую жизнь. Превозят бо вещи из земли в землю, иде же чево несть, отинуде превозят. Море бо совокупляет воедино всех нас, да любим друг друга и хвалим чинотворца, хитреца-Бога. Мы же несть тацы суть, не хощем бо обще стяжания иметь, но вся хощу мне собрать, яко несытый всеядец. Аще бы ми возможно, вся бы вещи морския и земския во утробу свою вместил.

Псалом: «Змий сей, его же созда, ругатися ему» Толк: Древне в породе змия крылья имела и нозе. Егда же прельсти праотца, тогда отъяты быша и нозе и крыле. И повеле Бог ясти землю и ползати на чреве, якоже; она наругала со дьяволом в человецех образ Божий, науча преступить заповедь Божию. Да тоже и сама поругание претерпе. Адама изгна из рая Бог и постави у врат вертящееся оружие на стражу раю, и повеле Адаму делать землю, от нея же взят бых, жене же в печалех родить чада, а змеи на чреве ползать и ясти землю, а дьявола прокля. Так то богопротивление зло есть, подобает внимати и нам, да не то ж правило подъимем и мы.

Псалом: «Всяк к тебе, чают дати пищу им во благо время. Давшу тебе им, соберут; отвершу тебе руку, всяческая исполнятся благости; отвращшу же тебе лице, возмятутся». Толк: И кая тварь может от небытия пищи себе привлещи, аще не Господь земле повелит из нея умножитися пищи всему животу, человеком и скотом? Аще он, надежда, прострет пречистую руку свою и послет на землю дар свой — дождь и теплоту, тогда всяческая исполнятся благости: умножит земля хлеба и овоща человеком и скотом, и зверем, и птицам небесным, и всему животу; християне обогатеют, и бояром добро. Егда же отвратит лице свое за умножение беззакония грешных человек, тогда вся возмятутся, и самая стихия, еже есть воздух, и земля, и вода, и огнь огорчатся на противных Богови и из предел своих выступают. Земля плоды своя умалит, вода иссыхает, а инде потопляет, огнь пожирает, якоже в Москве пожары ви-деша очи наши. Еще же и воздух изменяет: овогда студень, овогда сухо бывает и не подаст влаги на плоды земныя. Зверие оттекают, и птица небесныя от беззаконных отлетают, и в водах умаляются рыбы. А сами тии человецы, грешницы, мятутся, яко прузи бьются, и дерутся, яко пьяни суть. Не явно ли то бысть в нашей России бедной: Разовщина — возмущение грех ради, и прежде того в Москве коломенская пагуба, и мор, и война, и иная многа. Отврати лице свое Владыка, отнеле же Никон нача правоверие казити, оттоле вся злая постигоша ны и доселе. Преводне же «всяк тебе чают дати пищу им во благо время», — сиречь благое время во грядущем веце, тогда бо насытятся святии пищи нескончаемыя. Ему же по достоянию даст Бог, той приимет вечная благая, а от него же лице свое отвратит, той возмятется вечно во пламени огненне.

А прежде се будет. Псалом: «Отъимеши духи их, и исчезнут, и в персть свою возвратятся. Послеши дух свой, и созиждутся, и обновиши лице земли». Толк: Виждь, кончину и воскресение и всему обновление глаголет пророк. «Отъимеши духи их» — ту смерть являет, а «исчезнут», рече, — ту раскидание плоти и в землю паки возвратит; а еже рече: «послеши дух свой, и созиждутся»- ту и востание являет. И тако то смысл, разум глубок.

О воскресении мертвых Павел апостол пишет «вся убо не успнем, вси же изменимся во мгновении ока в после[дне]й трубе. Вострубит бо, и мертвии восстанут нетлении, и мы изменимся волею Божиею. Подобает бо тлеемому сему облещися в нетление, и мертвенному сему облещися в бессмертие. И тогда убо пожерто будет мертвенное животом». Да слыши попросту, аще бы единою нагою душею жили, не требовали бы глагола, ниже слуха, но глагол и тутнание слуха деля, а слух глагола ради. Аще не быша уши и устне, и язык плотян, то бы от ума моего к твоему уму разумение исходило без звука и без грома, ныне же подоба глагола и слуха.

Да разумеется востание мертвых. Вся убо не успнем, вси же, глаголет Павел, сиречь не умрем, до последние трубы живущий на земли будут. Егда первая труба вострубит, в ней же повеление Божие, гласом ея отверзутся гробы. Таже вторая труба вострубит, и потечет кость к кости и состав к составу своему. Третия труба вострубит, и созиждутся телеса мертвых. А живущий аще на земли есть. Егда же четвертая возгремит труба, в ней же глас Божий: «востаните от гроб, мертвии, явите дела своя судии всех и Богу», тогда во мгновении ока вси живущий изменятся, а мертвии оживут. Да слыши, Златоуст глаголет: «тамо узрим прах возметающ, всюду человецы воставают, дивен позор будет», И егда вси востанут, обымут их ангельския силы.

Тогда вся стихия разорят: небо, яко свиток свиется, солнце и луна, и звезды спадающе с небес, якоже смоковница отмещет листвие от себе, тако то звезды полетят на землю. Тогда от престола гоподня река огненная потечет, поядающи тварь от востока до запада, и вся изгорит. И будет небо ново и земля нова, бела, яко хартия. То же псалмопевец рече: «и обновиши лице земли». Тогда же ангелы поженут вся человеки во огнь негасимый. Ох, люте мне! Праведницы просветятся, а грешницы помрачатся, праведницы восхищени будут на сретение Господне на облацех по воздуху, а грешницы, увы, яко огорелыя главки, валяются низу. Златоуст рече: «тогда бо плоть человеча легка будет и восперенна, добрыми делы носима, яко может ездить и по воздуху». Егда бо с небесе Христос, Бог наш, приидет и сядет на престоле славы своей, и соберутся пред ним вси языцы, и разлучит их, яко овца от козлищ, понеже тьмы тьмами силы небесные предстояху ему и тысяща тысящами служаху ему. Ристаху же ангелы собирающе и поставляху праведныя одесную его, а грешный отреваху ошуюю. И речет Господь праведным: «приидите, благословении, наследуйте уготованное вам царствие небесное». Возрев же ярым оком на грешныя и речет: «отъидите от мене, проклятии, во огнь вечный со дьяволы». И идут сии в муку вечную, праведницы же в живот вечный, еже есть взем судия святые своя и приведет их к Богу и Отцу и речет: «се отче, приношение мое, се есть плоды моя. Приими их, да будут едино с нами, яко же и мы». Тогда возвеселится Господь о делех своих.

Псалом: «Презираяй на землю творя ю трястися, прикасайся горам — воздымятся». Толк: Егда на Синайстей горе с Моисеом беседоваше, тогда страшно бе вядимое, понеже гора горяше огнем, и облак, и сумрак, и буря, и трубныя звуки, и гласы шумящи глаголанны. Моисей бо рече: «пристращен и трепетен есмь, Господи». Виждь, «прикасаяся горам — и воздымятся». Воспою Господеви в животе моем, пою Богу моему, дондеже есмь. До насладится ему беседа моя, аз же возвеселюся о Господе. А плуты те, — ну их к черту! И людьми их не зову. По писанию: «скончаются грешницы от земли и беззаконницы, яко не быти им». Вот ладно каково. Благослови, душе моя, Господа. Аминь, аминь, аминь.

 

 

ПОСЛАНИЕ ВСЕМ «ИЩУЩИМ ЖИВОТА ВЕЧНАГО»

Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас. Всем святыя и а[постольския] церкви от Господа Бога и Спаса нашего Исуса Христа слава и честь и нетление ищущим живота вечнаго. А иже по рвению противляющимся убо истинне, повинующим же ся неправде псам — никонияном — ярость и гнев, и скорбь, и теснота на всяку душу человека-

никониянина, творящего злое, архиерею же прежде и рядному. Глаголют бо безумнии человецы, утесняюще свою душу: «не на нас-де взыщет Бог законное дело и веру; нам-де что? Предали патриарси и митрополиты со архиепископы и епископы, мы-де и творим так».

О неразумныя души беззакония! Ни ли слышал ecu апостола Павла: «сила Божия есть всякому верующему, июдеови же прежде и еллину от веры в веру, якоже есть писано. Праведный же от веры жив будет». Зри: праведный от веры жив будет, а не от человеческаго предания. И еще чтый да разумеет того же апостола рекша; «открывается гнев Божий с небесе на всяко нечестие и неправду человеческую, содержащих истинну в неправде, зане разумное Божие яве есть в них, Бог бо явил есть им». Вот апостол глаголет: «Бог бо явил есть им».

Шлюся на твою совесть, зане разумное Божие яве есть в тебе, Бог бо явил, есть в тебе. С тем же Павлом глаголю: «невидимая бо его от создания твореньми помышляема видима суть, и присносущная же сила его и Божество, во еже быти им безответным. Зане разумеша Бога не яко Бога, прославиша или благодариша, но осуетишася помышленьими своими, и омрачися неразумное их сердце».

Читай внятно: «и омрачися неразумное их сердце, во еже быти им безответным». И еще ли шарпаешися, неразумие омраченное сердце, глаголя: «не на тебе взыщется твоя погибель, но на великих»? А патриарси со мною, протопопом, на сонмище ратовавшеся, рекоша: «не на нас взыщется, но на царе! Он изволил изменить старый книги!» А царь говорит: «не я, так власти изволили!» Воистинну омрачися неразумное их сердце, во еже быти им безответным. Осуетишаяся помышленьми своими друг на друга, а все на Бога омраченными сердцы, зане разумное Божие яве есть в них. Все знают, яко погибают, но мраковидным духом ослепоша в сопротивии всяцем, зане разумное Божие яве есть в них, Бог бо явил есть им. Невидимая бо его от создания мира твореньми помышляема, видима суть. Аз им говаривал: «безответны вы, никонияне, пред Господем Богом. Солнце, и луна, и звезды, и самое небо кругом впосолонь вертится, а вы, святя святая церкви, около ея ходите противу солнца и всея твари. Тако же крестят дети около купели, тако же и браки венчая, против солнца же кружаете, а не впосолонь ходите по преданию». И оне отвещают: «нам-де велят так». И разумеют, яко зло деют, но тьмою покрыты, по апостолу: «измениша славу Божию в подобие образа тленна человека», сиречь царя паче Бога убоялися, «иже премениша истинну Божию во лжу». Бабоблуды, блядьи дети! Да что, братия моя любезная, светы, вем, яко молвите: «батько-де неискусно глаголет».

Хорошо, искусно, искусно! От дел звание приемлют. Послушай-ка апостола тово, о таких же баб[о]бл[удах] глаголет. Зачало 81: «И якоже не искусиша Бога имети в разуме, сего ради предаст их Бог в неискусен ум творити неподобная, исполненных всякия неправды, блужения, лукавства, лихоимания, злобы, исполнены зависти, убийства, рвения, льсти, злонравия и прочая, непримирительны и нелюбовны, яко таковая творящий достойни смерти суть. И не точию сами творят, но и волю деют творящим».

Да так то и есть, святый апостоле Павле, не одны токмо погибают сами, но и иным простым людям волю деют. На нас-де положено, мы-де знаем! На то-де Бог вещь сделал, несть греха. Какову-де бабу захотел, такову-де и вали под себя. Да что рассмехнулся! Так-де оне учат, еретицы, собаки, да так и творят. Сами блудят и иным повелевает. По апостолу, исполненны блужения и всякия неправды. А как в них злонравие то! Ино и в собаке той лихой нет столько, и в змее той, ползящей гадине, и рысь та лютая человеколюбнее их, и аспид-от милостивее их. Кому же они подобны, знаешь ли? А то, брат, тово уж не знаешь! Дияволу подобии. Он человеке убийца бе искони и во истинне не стоит, яко отец лжи. Исперва оболга человеку Бога, а потом Богу человека. Как же, аль не ведаешь? Сем я тебе возьму за руку и поведу на то место, идеже бысть се. Стани прямо востока и зри к Едему, возведи очи свои в рай и виждь глаголы лестны дияволи ко Адаму. Рече бо: «вкусите от древа, от него же вам Бог заповеда. Аще вкусите, будите яко Бози, разумеюще добро и зло. Бог бо завистлив есть, сего ради заповеда. Не хощет вас быти, яков сам бе».

Вот собака, яко Никон, блядей сын, солгал! Обманул царя Алексея, треми персты креститися понудил: «Троица-де Бог наш, тремя персты и знаменимся». Он, бедной, послушав, да дьявола и посадил на лоб. Слово в слово, яко и в рай при дьяволе и при Адаме. Восхоте Адам быти Бог, простре руце ко древу, и сея ради снеди изведе из рая враг Адама. Тако и Никон лишил Алексея трех ради перстов жизни сея, понеже царскую и архиерейскую власть на ся восприял, да мочью и силою вечную нашу правду, старое православие, истребил, яко Бог века сего, взимался гордостию, но Соловецкой монастырь сломил гордую державу его. В которой день монастырь истнил, о тех днях в той день и сам исчез. Восхотел Бог быти, и не бысть. Потерял, яко Адам рай, тако и он жизнь сию. О сем до зде.

Взыдем на первый глагол. Како оболга дьявол к Богу человека, чти во Иове. Егда приидоша ангели пред Господем поклонитися, прииде же и диявол, не местом, но вопрошением. И рече Господь к дияволу: «внят ли на раба моего Иова, яко несть такова в поднебесном: праведен, благочестив и непорочен. Еще же держится и незлобия». И отвеща диявол: «не туне чтет тя, обложил еси ему внутренняя и внешняя. Повели ми, да коснуся, аще не в лице благословит тя. Кожа за кожю и вся даст человек, елика име, за душу свою». Ох, собака, блядь, клеветник! Что и никонияня же, блядьи дети!

Умыслиша Аввакума беднова и прочих повсюду мучити: «ужо-де и не хотя, волю нашу сотворят, как в землю закопаем их!» А бояроня с сестрами умерла о Христе, а не покорилась дьяволенкам и не предала благоверия. Так же и над Иовом тем и дияволов-от умысл был. К Богу рече: «не туне-де чтет тя. Богатства-де и детей, и всякия благодати довольно ему даде. Дайко-де мне над ним поиграть. Ужжо-де и не будет хуже ево, и бранить-де станит тебя. В лице тя благословит, просто рещи, прокленет». Вот как диявол-от на человека тово лжет.

Слово в слово и никоянияня таковы же. Отдал Бог Иова тово во искушение дияволу тому, да и приказал: «вся сия тебе Иовлева предаю, токмо душу ево соблюди». Возился над ним дьявол-от, что чорт, а душе той коснутися не смел, понеже Бог с небесе сам зрех победы Иовлевы. Радуется в те поры владыка-свет, как терпением, благодаря, Иов плотной побеждает бесплотнаго дьявола. Так ж то и ныне бывает, братия. Егда терпим Христа ради и завета его, так же радуется Бог. А идеже Бог, тамо и ангели вси, и праведнии тут же со владыкою зрят победы или побеждения. Читали ли в житии Андрея Юродиваго? Егда с черным велиаром брався, а белоризцы позороваху. Как учал Андрея вертеть хохлата-ет чорт, так белоризцы те миленькия испужалися, жаль им Андрея тово. Как справился Андрей и брякнул Чернова о камень лбом, так белоризцем радость велия и веселие. Так то и ныне: победа бывает — невидимо нам радость небесная, а то много радости в той час, егда кто мучится за Христа. Простите, к слову пришло. Однако уж говорить, от своих вас не подобает скрывать.

Как стригли меня на Москве, тому уже годов о тринатцеть есть, а в то время без меня в сылке на Мезени Ияков Сытник был, В кой день меня ругали в соборной той церкви, а он-де на Мезени в той же день и час в клети молитвовал. Жена ево мне сказывала, как меня сюды в Пустоозерье, везли: «бежит-де мой Ияков из клети в ызбу, а сам кричит мне: „Оринушка! Оринушка! Батька Аввакума на Москве ругают, а он с ними кричит. Я видял топере в клети. Небо отверзлося, и ангели прилетают над него и от него на небо радующеся». А сам-де он, батюшко, изменился весь, зыблется, тужит и плачет по тебе, охая». Так, конечно, мне жена ево сказывала. Ево уж тут в то время не было.

Да что же еще с вами стану говорить? Чаю, утрудилася ваша мысль, коснящи в вышних. Ну, и мы ум наш сведем с небесе и поговорим мало о земных. Много ли вас на я славном, избранных Божиих, и церкви и попы есть ли христианския, и несть ли гонения правоверию, возвестите ми. Или восплачю или возрадуюся. Господа ради мужайтеся, утвержайтеся. Живите, поминающи день востанный, не яко не мудрии, но яко премудрии.

 

 

ПОСЛАНИЕ «ЧАДОМ ЦЕРКОВНЫМ» О ДЬЯКОНЕ ФЕДОРЕ

Се аз, протопоп А[ввакум] всем верным повсюду православным християном, отцем и братиям моим, чадом церковным. Пад пред всеми, поклоняюся, мир дав и благословение, целую главы ваша и руце и нозе целованием духовным о Христе Исусе и молю вы, о Господе всех рабов Божиих, не примешатись сему скверному сыну моему духовному, врагу Божию Ф[едору]. Мерзок есть таковый святей Троице и Отцу и Сыну и Святому Духу, и от меня, отца ево, положен под правила и отсечен, яко гнилый уд, от церкви Божия, понеже лет с десять целил ево и моля, увещал, еще бы престал сливати святая во единицу по-жидовски, и савелиянски не мудрствовал, и прочая, в книжице сей еже есть писано. Обо всем о сем молил многажды, чтобы престал бесноватися, он же нимало в чювство не восхоте приити, но и книги написал блядивыя по своему уму обольщенному и в мир послал, возмущая стадо Божие, яко не Троица Бог, но единица слиянная, и прочая многая на церковь вражда от него, врага святыя Троицы, в мир поплыла.

Судите вы, Божий избраннии: аще праведно мне терпеть ему? Близ мене отрава в люди раждается, а мне молчать? Как Сын Божий претерпит? Ни, никакоже! И вас молю, аще кто где узрит ево письма подметныя, предавайте огню Господа ради, яко в них яд пишет мног сокровен и отсохлою своею рукою сеченою утвержает писанное: «сие-де писано рукою моею сеченою за православие, слушайте-де и сице веруйте, якоже писано». Называет себя святым, а явен враг Божий. Исперва о казни нарочито говорил, а ныне онемел, при прежнем худо и говорит. Помните, писано: «и еже мнится имеяй, возьмется от него». А рука, отсеченой уд, исперва была цела, а ныне измогла. Он же со стыда ея велел в землю бросить. Видит сам, что нехорошо делает, а не хощет престать!

Да уж не о нем. Пропади он, враг проклятой, но вы Господа ради блюдитеся ево учения. Лютой лис и обманщик, божится и ротится, хотя обольстити ково! Во един от дней отца Е[пифания] обольстя, и, ссоря со мною, говорит ему: «отче Епифаний, подвизайся всеми силами, как бы Аввакума преломить о образе троическом, и о прочих, и тогда-де наша будет добра».

А я, петь, коли послушаю, кроме писания о Христе? Обыкох бо я от купели троицу чести в трех образех по равенству, а не единицу жидовскую. Старец же прост человек, правду чаял шептание ево и напал на меня по ево учению всеми силами. Увы, горе часу тому, якоже пророк рече. Внимай, в конец да не растлиши. Тотчас было в погибель впал старец-от, на меня роптит, а мне с ним ростатися не хочется. Вздумал я потешить ево, пошел ночью ко врагу тому Божию, как бы примирить ево. Прощаюся с ним и сам не знаю в чем. Он блюет на святую Троицу, а я лише помикиваю, бытто и не слышу, токмо примиряю ево. И помиряся с ним, сказал старцу. Он рад, бедной, судит внешняя, а не внутренняя.

Пришел я в хижу свою, повалился спать. Вижу ся со старцем у церквицы некия, а одаль нас Ф[едор] д[ьякон] на холму высоком стоит со скоты и с немцами и с татарами. Старец же посла меня к нему, как на яве том было, так и тут видится, и горе и смех у беса тово блиско все. Пришел я к холму тому, к Ф[едору], он на меня почал сцать. На ноги мои мокрота та пловет. А се ноги мои стали гореть, зело больно горят, а я кричю: «Господи, согреших, прости мя, окаяннаго!» Да не во сне уже, обудяся, горят. А некто, стоя, говорит мне: «то тебе за ходьбу!» Я молюся, ано не слушает, жгут ноги. Да он же, стоящей, рече: «вот еще за безумие твое в прибавку!» Да ну ж меня мучить, душить и ломать. Больно устряпал, покинул, и встать не могу. Лежа говорю: «благодарю тя, Господи, — по писанию, посылал еси ангелы лютыми путь сотворити, стезю гневу своему». Да сваляся с доски, кое-как лбом о землю, весь болю. Полехче мало стало, дьякона та опять проклял, да и оздоровел.

Ну же потом старца косить! Нечево о том много ковырять, и сами знаете, не до друшка стало — до своево брюшка, вправду осердился. Да после со старцем и помирился. А как бы не осердился, так бы меня самово велели до смерти забить, не подорожат, друг, тамо и не Аввакумом, много тое грязи у Христа наделано. Не тот А[ввакум], ино другой. А за ним дело не станет спасения человеческаго. Колесница та таки катится, как ей надобе. А[ввакум] п[ротопоп] бодрствовать станет Господа ради, себе ему во грядущий век должная своя возьмет. А еже разленится, и ему кнут на спину. Не как Пашков — ременной, но железо разженно огнем клокщущим. Лют есть он, братие, огнь, и вне и внутрь, наши кишки переест, проходя до членов же и мозгов, и до самыя окаянныя души. Потщимся будить друг друга нелицемерно, любя не токмо любовных, но и досадителей нам подобает любити аще нас в душу не, вредят. Любите враги ваша душеядцов же, еретиков, отгребайтеся. Аще спасение ваше вредят, подобает ненавидети их.

 

 

ПОСЛАНИЕ ИГУМЕНУ СЕРГИЮ С «ОТЦЫ И БРАТИЕЙ»

Новому игумну, старому моему чаду Сергию отцу радоваться о уповании вечных благ. Припомяни, чадо, и о мне в день радостный. Аз есмь. заматоревый во днех злых, хощу с тобою совсельник быти в пазухе Авраамове. Аще Бог благоволит и пречистая Богородица поспешит, негли, препоясався о Христе, переползем темнозрачный сей век к тихому оному и безмолвному пристанищу. И что тогда речей, Сергий мой, егда узрим нашего света лицеи к лицу никониянам неприступнаго Христа, отца нашего и строителя?

Сергий! Слушай-ко, сказывай людям тем: сидит он на огнезрачном престоле одесную отца, о нас промышляет и нам приказывает: не пецыте-де ся вы ни о чем, токмо о проповеди прилежите, а то-де у меня вам всево много напасено. Скажу вам, раби Христовы, слушайте.

На что, петь, Иосиф Волоцкий с писанием ратуется? Не ладно он о сошествии пишет во ад, бытто смерть и дьявол снесли душу Христову во ад. А пророцы и богословцы вси не так, но глаголют, со славою во ад бысть поход. Помнишь, в слове Епифаниеве пишет: «предшествует же ему архангели Михаил и Гавриил и прочия силы ангельския глаголюще: „возьмите врата, князи, ваша»» и прочая. Евсевий Самосадский такоже: «идуще пред Спасителем силы вопияху: «возьмите врата, князи, ваша». Да и все церковны книги учат: не дьявол душу Христову во ад снес, но сам по восстании из гроба плотию боголепною с душею сниде во ад Божески, и расторг Бог-человек чрево адово.

И много о том неколи говорить. Одно молыть: свято-ет бы насилу сам написал ли бы так. Полно, вор некто такой жо в книгу ту ево внес, что и Федька-отступник, в тетратках подметных чтучи. Сего дни ли воруют? Во-ся, петь, Климантовы те книги и повыше Иосифа тово, не исказили ль? Или и Григория Низкова правила Во всех церковных книгах пишет, яко Христос плотию одушевленною во аде бысть и о сем слава ему, Христу, Богу нашему. Мы так и веруем, как церковные книги учат. А в письмяных тех всячину найдешь. Не буди нам с вами по своему смышлению спасение свое содевать, но по преданию святых и богосносных отец. Дай, Господи, ум наш и сердце в согласии со святым писанием, так и добро, а привал-от пустой, яко нужно слово, не отмещу ли?

А что отец Исидор вопрошает мя кое о чом, мочно веть и самим вам рассудить с Господем. А я кто? — умерый пес, и как могу выше вашего священнаго собору разуметь? Ты говоришь, огненный во мне ум. И сопротив молыл (прости!): «облазнился, — реку, — ты, чернец, и в кале тинне помышляешь сокровенну быти злату и сребру. Не ведется, мол, тово, еже драгое камение полагати в говенной заход, тако и в моей греховной арган непристойно внити благодатному огненному уму. Разве по созданию данному ми разуму отчасти разумеваем и отчасти пророчествуем»,

И ты, игуменушко, не ковыряй впредь таких речей. Которая тебе прибыль? Наводишь душе моей тщету. Но всяко дыхание да хвалит Господа и пречистую Богородицу, а я — ничево, человек, равен роду, живущему в тинах калных, их же лягушками зовут. Погубил в себе властный сан и рассудительну силу, без рассуду земных прилежю и, я со свиная от рожец, наполняю чрево свое. Аще не умилосердится Господь, при смерти стою и во адова сокровища гляжю. Аще не Господь помогл бы ми, вмале вселилася бы во ад душа моя. Обо мне пророк рече: «далече от грешных спасение», и еще: «яко погна враг душю мою и смирил есть в земли живот мой, посадил мя есть в темных, и уны во мне дух мой». Еле-еле отдыхаю от похотей, задавляющих мя.

Моли Бога о мне и всем заповеждь. И Настасья, хотящая быти ц[арица], пускай молится о мне. Смешница она, Сергий, хочет некрещеных крестить! Я говорю: вото, реку, какую хлопоту затевает! Их же весь мир трепещет, а девая хощет, яко Июдифь, победу сотворить. Материн большо у нея ум-от. Я ея маленьку помню, у тетушки той в одном месте обедывали. Бог ея благословит за Беликова и честнова жениха! Девушка красная, княжна Анастасьюшка Петровна, без матушки сиротинка миленькая, и Евдокеюшка, ми« ленькие светы мои! Ох мне грешнику!

Егда ум мой похватит мать вашу и тетку, увы, не могу в горести дохнуть, — таковы оне мне! Лутче бы не дышал, как я их отпустил, а сам остался здесь! Увы, чада моя возлюбленная! Забвенна буди десница моя, прильни язык мой гортани моему, аще не помяну вас! О дщи Вавилоня окаянная! Блажен, иже воздаст тебе воздаяние твое, еже воздала ecu им! Блажен, иже имет и разбиет младенца твоя о камень! Ну, добро много плакать, да перестать же будет. Слушайте-тко, Евдокия и Настасьюшка, где вы ни будете, а живите так, как мать и тетка жили: две сестрицы здесь неразлучно жили и в будущий век купно пошли, без правильца не жили, канонцы всегда сами говорили на правиле и всяко…

Зело покойница перед смертию тою докучала мне о них, горько сокрушаючись, — и о грехах и тех кается и о них кучится. Рукою своею наморала на обе стороны столбец, а другая так же и третьяя. Да долго столпцы те были у меня: почту да поплачю, да в щелку запехаю. Да бес-собака изгубил их у меня. Ну, да добро! Не дорожи он мне тем. Я и без столпцов живу. Небось, не разлучить ему меня с ними! Христос с нами в век века уставися.

Анисиму Фокину мир и благословение. А что ты, Онисимушко, меня о попах тех спрашиваешь, а то я им велел смиритися. Оба добрыя люди, да шалуют без пути. У Григория в грамотке почти. Ходи со Стефаном и с Козьмою, Бог благословит! Стефан ко мне преж сего писывал кое о чем, и я ему о Христе и прощение послал; и Козьма доброй человек, я в ево церкве и детей духовных своих причащал, со мною он говаривал. Он обедню поет в олтаре, а я на крылосе у него певал. А для чева Исидор младенцев не причащает, которых Дмитрей крестит? Я приказал ему крестить, сын мне он духовной. Стефан-батько, которые младенцы те от еретиков тех крещены, и ты розыскивай: буде отрицание было от сатоны и в три погружения крещон, и ты токмо молитвы и недокончанная над ними соверши, а буде же не было отрицания, и ты и совершенно крести.

А что Исидор-от еретик крещенных не причащает, то он правду творит. А о умерших — надобе о них Бога молить и их поминать. Глупо робя было, не знало правды и кривды. Аже кто велик умрет, о таковом рассудить: буде и по-новому крещон, а пред смертию каялся о неверии своем, таковаго принимать; аще ли так умре, и он часть волчья, нет ему до Христа дела, нашего Бога. Ну, Онисим, прости! Бог тебя благословит! Моли Бога о мне.

А что вы выпись из Псалтыри прислали, псалма 9: «сиру ты буди помощник», и прочая, и толк-от Афанасиев прав, а на Григорья това Амиритскаго солгал некто вор, именем ево безделицу утверждает, яко и Федор-отступник. Статное ли дело душю Божию дьяволам обладати? Смерть и телом не обладала, нежели душею. Сам Господь нас научает, рече: «никто же душю мою возьмет от мене, но сам полагаю ю о себе, область имам положити ю и паки область имам прияти ю». Да умирая, рече: «Отче, в руце твои предаю дух мой», — а не ко дьяволам во ад. Во ад со славою иде, восстав от гроба телом и душею Божески. Все богословцы так научают: ад, рече, огорчися, человека зря обожена, — а не нагую душю. Писывал преже сего о том в книгах тех письмяных, надобе разуметь. Иван эксарх пишет: еретики-де и Григория Нисскаго правила развратили многия, их-де и чести не подобает. А и Климентовы книги, помнишь в Кормчей напечатано, не велено их чести, развращены от еретик. Так то и тут, сицевой и Далее выскоблены два слова.

Иже Федор или никониян, жалеют ли оне книг тех? Что взбрело на ум, то и творят. Во Псалтырях тех толковых есть всячина толковщиков тех много. Полно о том. Какой то будет Бог, что душю свою от разбойников отнять не смог?

 

 

ПОСЛАНИЕ БОРИСУ И «ПРОЧИМ РАБАМ БОГА ВЫШНЯГО»

Древо жизни и бессмертия, древо разума, древо трилюбезно, нетле[нно] и неизнуряемо, крест трисоставный, честное древо: Троица бо носит три составныя образ.

За молитв святых отец наших, Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас.

Чадо Борисе, Бог простит тя в сии век и в будущий и да неосужденна тя предстати сподобит на страшней суде Христос, Бог наш, сый благословен во веки, аминь.

Вопросил мя еси о пении церковном и о келейном правиле. Да веси, брате, устав во церкви от святых Отец со Святым Духом устроен. Кто мы?

— хощем быть разумнее Параклита, прелагаем по своему чину! Как напечатано, так и творить подобает. Не прелагаем пределы, иже отцы положиша. А ты мне возвестил еси странно: среди заутрени у вас бывает самочиние, а не по преданию бывают поклоны. Правду те глаголют, которые поют рядом заутреню и до отпусту не рассекая, или церковным чином или вервицы молитвами исполняя. А поклоны между вечерни и заутрени.

Нощию правило келейное отцы узаконоположиша, кто сколько может: или поклонов 300, или 600, или 1000, с ними ж и Исусовы молитвы: или 6 сот и седьмое Богородице, или вдвое или втрое, как кто хощет и может. А церковнаго правила пения отнюдь не поколебати. Хощеши ли слушати, как у меня бывало? Внимай жо, я тебе стану вякать. Да не сам собою изволил, но от отец искусных навыче.

Егда вечерню с павечернею отпою, после ужины правило начну: павечерницу и 4 канон Исусу и акафист с кондаки и искосы: «Воду прошед» и «Ангелу», и тропари канонов и молитвы, таж «Достойно», «Трисвятое» и «Нескверную», и еще «Трисвятое» и «Даждь нам», и рядом «Боже вечный», и все молитвы спальный и отпуст, и «Ослаби, остави» вместо прощения, и «Ненавидящих»; таж 50 поклон за живыя и за мертвыя. Благословлю да и роспущу черемош. Паки начинаю начало правилу поклонному: «Боже, очисти мя» и молитвы; и проговоря «Верую» и огонь погасим; да и я, и жена; и иные охотники ну же пред Христом кланятца в потемках тех: я 300 поклон, 600 молитв Исусовых да сто Богородице, а жена 200 поклон, да 400 молитв, понеже робятка у нее пищат.

Довершим правило, прощение проговоря, да и спать взвалюсь, — один я спал. Когда обедню пою, тогда опасно сплю: сам добуду огня да книгу чту. Егда время приспеет заутрени, не спрашиваю понамаря, сам пошел благовестить. Пономарь прибежит, отдав колокол, пошед в церковь и начну полунощницу. Дока мест сходятся крылошаня, а я и приговорю в те поры. Прощаются, — ино Бог простит, а которой дурует, тот на чепь добро пожаловать: не роздувай уса тово у меня.

Таже завтреня на всяк день с кажением по чину и чтение 4 статьи, а в воскресной день 6 статей по данной мне благодати толкую, чтучи. В рядовыя дни заутреня, 4 часа, а в полное 5 часов, а в воскресенье всенощное 10 часов. После завтрени причастное правило час говорю сам, а церковное пение сам же, и чту и пою единогласно и наречь пою, против печати слово в слово: крюки те в переводах тех мне не дороги и ненайки те песянныя не надобе ж. И отпев обедню, час поучение чту. И после обеда 2 часа усну и, встав, книги до вечерничту, сидя один.

А обедню, прости, плачючи служу, всякую речь в молитвах разумно говорил, а иную молитву и дважды проговорю, не спешил из церкви бежать, — после всех волокусь. И болящих маслом соборовал — единогласно же пел, и мертвых погребал — единогласно ж пел, и келейное и церковное все единогласно ж правило было у меня, и в пути едучи и пеш идучи — единогласно все.далее шесть с четвертью строк зачеркнуты.

Да не собою я затеял так; видев в писании, со отцы трудилися так: епископ Павел Коломенский, Данил протопоп Костромский, священномученик же Михаиле: священномученик Гавриил, священномученик же архимарит Тихон Печерский, архимарит Суздальский Иосиф за Волгою, в пустыни с сим пением и скончался так, протопоп Конон Нижегороцкий; Логин, протопоп Муромский мученик и поборник велий, Марфа, игумения на Везниках, наречь и единогласно пение бысть у нея. Не по Игнатьеву жила: странным и мимоходящим ноги умывала сама и со Анною леженкою добре скончашася. И Андреян, архимарит Троицкой, добро же житие проходил, и пел единогласно ж.

Да и много бысть добрых людей, все блажиша и хвалиша пение единогласное и наречное. Многие с перевода ветхаго, по нем же аз певал, списывали, а я и без перевода, Богу помогающу, по печати пою, да и крюков тех не изгублю, ненайки лише не пою. А как один молюсь, так и не говорю: един Бог знает, как делаю, нельзя сказать.

Ну, Борис, полно ли ковырять тово? Али еще слушать хошь? А то как в правду ту молисся, зажмурь глаза те, да ум-от сквозь воздух и твердь и ефир отпусти к надеже тому и престолу его, а сам ударься о землю, да лежи и не вставай плачючи: ужжо ум-от Христа тово притащит с неба тово, как оскорбишь гораздо сердце то. А то влагодящее сердце, — какому пришествию духа быть?

Да еще к тому: Игнатей бывшей братью-де драз[нит] нароком и по печати говорит: «преславенная денесе». Ох! ох! Не глаголю беснуется, но помрачение ума. Кому то досадит, мещущи выспрь камение? Себе; ему на главу оный камень с высоты падает. Добро, братие, совет и любовь, а иде же поперечина, тамо не подобает и ходить и тлить душа своя. Аще бы чья и немощь в чом, ино бы тож не так, но прощением и покорением, да всяко бы не оставил Бог за молитв брацких смиреннаго. А то бесом сделается чернец: и играет, ругался страшным и неизреченным таинством. Увы! Что бысть при Евфимии Вели[ком] Климатию? Чтый, ругаяйся, да разумеет сие. Ну, Борисушко и прочий раби Бога вышняго! Простите меня в слове и в деле и помышлении, а вас Бог простит и благословит! Целую всех о Господе Бозе моем.

А поп-от, Борис, суматоха, мне кажется; да служил по-новому и, остригшися, отрекся мира и священства и паки тоже творит: все ни та, ни ся. О новослужении том бы каялся, а не стригся бы. Волен Бог, да вы: буде каялся о службе той, и вы по нужде малые потребы исполняйте им, молитвы и прочая, а причащатца не подобает ему, обеден служить только. Прости и молися о мне. Отцу Досифею мир и благословение. Спаси Бог тебе за добронравие твое. Пад, подстилаю главу свою и благословения прошу: моли Бога о мне, грешней. А твою любовь да помянет Господь Бог во царствии своем всегда и ныне, и присно, и во веки веком.

Досифей, а Досифей! Поворчи, брате, на Олену ту старицу: за что она Ксенью ту бедную, Анисьину сестру, изгоняет? Досифей! А за что, петь, ея и с мужем тем розводит, коли оне молитвилися? Апостол велит посягати младым вдовам, нежели разжижатися.

Елена-дурка! На что ты ея в приказах тех и в монастырях тех озлобляла и робеночка-де маленько не уморила? Меланья! Слушай-ко ты, и я со духом твоим, смири бесчинницу ту, на что она над крестьяны играет? Ну как бы ребенка тово уморили, так убийство стало, а убийце 7 лет епетимии.

Ну, Оленушка-сестрица, вот тебе от нас с Меланьею пирожок, кушай на здоровье: седьмь лет держи епетимию, 3 годы не сообщайся с верными, 2 лета плачь с припадающими, в притворе стоя, 2 лета в церкви да пребудеши без причащения, свещи и просвиры да не приемлет священник во олтарь от руку твоею, ею же убийство сотвори; чрез день кроме суботы и недели сухо да яж, по тысяще на всяк день метания твори пред Господем, на всяк день в вечер 3 поклона, к келье окормительницы Меланьи пришед, до земли, сицо глаголя: «прости мя, мати моя! Се аз, окаянная, жену с мужем разлучила и убийство сотвори! Увы мне, дщери Каинове и Ламехове!» И возвратяся в келию свою сице рцы: «Боже, за молитв святыя Меланьи, матери моея, отпусти ми согрешения моя!»

Ну, чадо, тружайся да и о мне, грешней, Бога моли. И отец Епифаний молитвами помогает ти.

Слушай-ко, игумен Сергий! Иди во обитель Меланьи матери и прочти сие, писанное со Духом Святым, на соборе Елене при всех, да разумеют сестры, яко короста на ней, да же не ошелудивеют от нея и удаляются ея. А ты Меланья, не яко врага ея имей, но яко искреннюю. И все сестры спомогайте ей молитвами.

Друг мой миленькой Еленушка! Поплачь-ко ты хорошенько пред Богородицею-светом, так она скоренько очистит тебя. Да веть-су и я не выдам тебя: ты там плачь, а я здесь! Дружне дело, как мне покинуть тебя? Хотя умереть, я не хочю отстать. Елена, а Елена! С сестрами теми не сообщайся, понеже оне чисты и святы. А со мною водися, понеже я сам шелудив, не боюся твоей коросты, и своей много у меня! Пришли мне малины. Я стану есть, — понеже я оглашенной, ты оглашенная, — друг на друга не дивим: оба мы равны. Видала ли ты? — земские ярышки друг друга не осуждают. Тако и мы. Помни же, что говорю, — не обленись поработати Господеви. Аще ли просто положишь, большую беду на себя наведешь: без руки будешь, и без ноги, и без глаз, и глуха и острупленна. Яко Елисей я ли затеваю? Да не будет. Но тако глаголет Дух Святый со Христом ко апостолом, яко его же, аще свяжет на земли, будет связан на небеси, а его же разрешите, той разрешен. Да по данней мне власти от Исус Христа се возлагаю ти бремя на плеща души твоея: достоин бо делатель мзды своея. Прости. Тебе несть благословения, дондеже очистишися. Аминь.

Ксенья бедная Гавриловна! Взыщи мужа тово своего и живи с ним, коли ты молитвилася с ним, а затем — как знаешь: воля тебе о Христе. Пожалуйте, раби Бога вышняго, не покидайте ея, яко Марию Магдалыню, прибегшую ко Исусу, или оную, ея же приведоша к нему и хотящу побити камением. Исус же возбрани и рече: «аще не имат кто греха, верзи камень на ню преже всех». Стали созиратися: ано шелудивы все! Тако и здесь: всяк разумей немощь свою, не созирайте чюжих грехов, но своих.

Да еще тебе, игумен Сергий, приказываю: порозыщи и нам о имени Господни возвести, кто от духовных биет Евдокею Ивановну словесы нелепыми, лютейши камения. Со слезами мне говорит: «пущи-де никониян, батюшко, духовныя наветуют ми, и стражю-де от них понос и укоризну, насилу отдыхаю в бедах». На что, петь, так мучат сестру свою неправильна, забывше апо« стола, еже рече: «братие, аще человек впадет в некое согрешение, вы, духовнии, исправляйте таковаго духом кротости. Блюдый себе, да не и ты искушен будеши, друг другу тяготы носите». А еже только не согрешила сестра, а наветуют бесчинующе, и сего обычая ни во языцех обрести возможно где. Чюдно! Как та верным нам, а хуже неверных живем, взимающеся друг на друга своего!

Родион! Слыхал ли ты в правилех: «разлучи» вый мужа и жену — проклят»? Хочешь ли я тебе сию игрушку в душу посажю? Да хотя мы и в дальнем расстоянии, да слово Божие живо и действенно проходит до членов же и мозгов и до самыя души. Да не таково; мне на тебя, что на Елену.

Добро, друже, Бог тебя простит. Прощайся пред Оксиньею Гавриловною и Ефремову книгу отдай ей; тогда и от меня совершенно Бог простит. Аще ли ни, не уйдет то и впредь. Не имать власти таковыя над вами и патриарх, якож аз о Христе кровию своею помазую душа ваша и слезами помываю. Никто ж от еретик восхитит вас, православных християн, от руки моея; хощю неповинных представити вас в день просвещенный праведному судии. Да и бывало тако во время: Христос бдящу ми, и вселил вас всех во утробу мою. И царю Алексею говорено о том. Простись же с нею, да не отлучайте ея от мужа тово; аще хощет, пускай с ним живет.

Сергий! Возвести впредь о сем, каково к прощению тщание будет у них. Аще и Елена поищет со усердием прощения да ослабится тогда от епитимий и от худости моея благословение получит. Жаль мне ея гораздо воздыхая, сице творю. Полно о том. А еже изволившу Духу Святому вложити во ум отцу Досифею с челобитными по жребию стужати царю о исправлении веры, и кто аз силен возбранити воли Божий, еже не быть тако? Да будет, да будет! Господь благословит тя и с Максимом от высоты святыя своея и от престола славы царствия своего! Тружайтеся Господа ради, ходяще в премудрости ко внешним. И мое имя по Христе обносите пред человеки: или кого величайте, или еретиков потязаите — се Аз с вами семь до скончания нашего века. Якож отец Досифей, и вы, церковная чада, даете ударити душа ваша Духу Святому. Се и мы с Епифанием-старцом хощем быти причастницы части вашея, да общее воскресение улучим о Христе Исусе. Да будет, да будет! И будет тщание ваше усердно, и Господь славы посреде нас, по словеси Христову: «идеже два или трие собрани о имени моем, ту есмь посреде их»

 

 

ПИСЬМО АЛЕКСЕЮ КОПЫТОВСКОМУ

Во юдоль плачевную новорожденному чаду моему Алексею Копытовскому мир и милость от Господа Бога и Спаса нашего Исуса Христа и от меня, грешника, от протопопа, благословение и поклон. Миленькой дитятко, где ты гулял? Не слыхать было про тебя. В лесу большом ты, Алексей, бродил, или а расселинах каменных, или по холмам скакал? Да доброе то семя и горою не рассыплет, ниже зной еретический иссушит. Разумно ли тебе, о чем тебя спрашиваю? А то шум никониянский, яко ветром лес, возмущает человеческия души; в расселинах книг их человецы погибают, яко холмы, никоньяня взимаются, разгордевся. Да не может Христовы части сам диявол, яко гора, по-давити, ниже детей его, еже есть еретиков, учение знойное праведную душю обольстити.

Спаси Бог тебе, дитятко, на утешительном послании. Хорошо так, яко дряхлуешь, грехи своя поминая. А от Лукияна отлучися. Бог тебя благословит, и наше благословение да есть с тобою, аще тако сотворишь изгнания с рабы Христовыми, понеже несть сообщения свету со тьмою, тако и целомудрому с блудным. Пишет он ко мне в грамоте [лесть], а не покаяние своему беззаконию. Растлил он храм Божий, растлит его самого Бог. К добрым людям я ево писанием своим усвоил, чаял в нем добра, а он засеял, окрадше душю християнску, яко древле диявол Адама, Но милостив Господь кающимся, а ему горе по непокаянному и жестокому его сердцу. Не помышляй себе того, дурак, еже от Бога тебе, кроме покаяния, помиловану быти но изволися Духу Святому и мне предати тя сатане в озлобление, да дух твой спасется.

Да приидет на тя месть Каинова, и Исавова, и Саулова, да пожжет тя огнь, яко содомлян, а все не зазришь души своей треокаянной. Кайся, треглавный змей, кайся! Еще ти даю нарок покаяния, да нечто малу отраду приимешь; аще ли ни, будет так, елее выше рекох. Собака, дура! Не хощу имени твоего рещи, согрубил ты Богу. Чаяшь, у меня уйдешь? Не уйдешь, небось, — не наемник я, но душю свою полагаю за овцы за страх Господа моего. Силен мне Господь помощи во всем. Несть ти мира и благословения; а клятвы погожу возложить, али оплачеши грех свой пребеззаконный.

Мир ти, Алексеюшко, миленькой мой, — побей его, Господа ради, палкою, по моему благословению, и аще станет каятися, и ты о том мне возвести, и аз ему во исцеление души и тела епитимию пришлю; а буде взбесится, и ты и рукою махни. Не подобает приходящаго к нам отгнать, а за бешенным не нагонятца же. Прости, Алексей! А тебя Бог простит и благословит. Возьми у братьи чоточки — мое благословение себе. Дайте ему, Максим с товарищи, и любите Алексея, яко себя. Аминь.

 

 

ПИСЬМО «ОТЦАМ СВЯТЫМ» И «ПРЕПОДОБНЫМ МАТКАМ»

Благословите, отцы святии, благословите, преподобныя матки.

Како пребываете, и все ли по-здорову? Дерзнух, нагой грешник, из земли приитти в недра ваша. Освятите мя молитвами своими понеж пришлец есмь из сквернаго мира. Ну, творите ж о мне молитву: «благослови благословящая тя, Господи, и святи уповающая на тя», и прочая. Спаси Бог, миленькие батюшки, очистники всего мира, и меня очистили, поганца. Ей, право, от грех осквернен есмь.

Ведаете ли, отцы и матки, есть ли любовь между вами? Скажите ми кратко: «скажем ти, отче Аввакум, яко Богу: „люблю брата, яко фусточку, себя ж вменяю пред ним, яко онучку»». Оле, чюдо! Нашол достояния нашего образ — Христа, превечнаго Бога. Ей, добро так!

Вся бо возносяяйся да смирится, а смиряяйся вознесется. Смирение бо побеждает всяк грех, отцы святии, понеж Христос смирил себе, послушлив быв, даже до смерти, смерти же крестней; тем же и Бог его превознесе, и дарова ему имя, еже паче всякаго имени.

Простите, батьки, пошол я к маткам-старицам в кельи. Благословите, преподобныя, небесных красот смотряющии! Како труждаетеся, со страстьми и похотьми бравшеся, и молящеся о благосостоянии святых Божиих церквах, и о царе Феодоре, и иже с ним, пекущихся о исправлении православныя веры? Рцыти ми, поздорову ли душа и телеса ваша о Христе Исусе: «здрав буди, отец Аввакум, со всеми православными християны! Мы живем десницею Божиею покровени, взирающе на начальника вере и совершителя Исуса, ходяще в запозедех Божиих оправданиих Господних беспорочно».

Слава Господу Богу! Веселитеся о Господе и радуйтеся, праведнии, хвалитеся вси правии сердцем. Простите и молите о мне Бога. Мир вам всем и благословение со гражданы. Повидался с вами.

 

 

ПИСЬМО «ОТЦАМ ПОМОРСКИМ»

Отцам в Поморие пишет. Четвероконечная колесница огненнаго течения, ревнители Илиины, нравы подобящеся Крестителю, правыми стопами последовасте Христу: Саватие и Евфимий, Тимофей со Авксентием, молите Бога о нас, грешных! Вы постигаете вереи горам, а мы получихом вереи бедам; вы взыдосте на бестрастие, а мы погрязохом во глубине страстей; вы со ангелы беседовасте, а мы по человеку правшеся, яко с бесы; вы зряще к небеси, а мы влекущеся долу. Но надеющеся на ваши отеческия молитвы, дерзаем со еретики братися до смерти по матери нашей, святей Божией церкви. Аще Бог по нас, кто на мы? Со Христом и большому волку, хохлатой той собаке, глаза вырву, нежели щенятам. Молитеся только вы о нас, крепко и неослабно, Господа ради, отцы святии. Мне весть неколи плакать: всегда играю со человеки, таже со страстьми и похотьми бьюся, окаянный. Ведаете и сами: беседы злы тлят обычаи благи. В нощи что no-соберу, а в день рассыплю, — волен Бог, да и вы со мною. Бью челом вам не всклонно, не презирайте бедную мою злосмрадную душю; молитеся, молитеся о грешней Аввакуме протопопе.

Старец Епифаний, мир дав, благословения вашего отеческаго просит.

Еще же коленам вашим касаюся: поминайте в молитвах жену мою бедную и дети и о всем домишку молите Христа моего и содетеля всех Бога, да приимете от Него себе славы неувядаемый венец. Паки, паки миром Господу помолимся, Господи помилуй!

Ну, простите, полно говорить. Вы молчите, но и я с вами престану говорить. Мир вам и благословение. Пришлите мне гостинец какой-нибудь: или лошку, или ставец, или ино что. Али у самих нечево нет, бедные батюшки мои? Ну, терпите Христа ради! Ладно так! Я веть богат: рыбы и молока много у меня Христовою благодатию и пречистый Богородицы милостию и всех святых молитвами. Аминь.

 

 

ПИСЬМО ИОНЕ И МОИСЕЮ

Краегранесие: Горних ищите, небесныя мудствуйте. Ей, аминь.

Отцы святии, Иона и Моисей, небесопарнии орли, пустынное воспитание, Троицы вселение, благодати сосуд! Что вас наречем? Святии херувими ли — яко на вас почил есть Христос, серафими ли — яко непрестанно прослависте Его, аггелы ли — тела бо отвратистеся? Многа ваша имена, а больша дарования. Молите непрестанно о нас, отцы святии, вас бо утвердил утвержеи ни на чем же землю повелением си.

Отцы святии! Вас утвердил утвержеи гром и зиждаи дух. А я что? Сосуд гнева. Где иду и камо бежу? Во-истинну, истинно, поистинне, ей-ей, в правду Божию о себе свидетельствую, яко нищ есмь добродетельми, богат страстьми. Отцы святии! Ничто же преславно богатаго взыскать и славнаго посетить, но се чюдно, аще сироту взыщет кто, яко же мене, осиротевша Бога и человек. Ей, нет близ мене дружка, кто бы поправил кривую душу мою, один старец и тот, яко же и аз, пес ловчий, заклепан, да не пужает поганых зверей — волков и льстивых лисиц. Аще и снидемся на мал час, не ведаем, что друг, другу рещи: вопросить или отвещать. Ведаете, мною: Обыдоша ны пси мнози, сонм лукавых одержаша нас.

Молю вы, грешный п[ротопоп], исправляйте недостатки мои молитвами; ин, яко в море утопающу, — весло подай, ин — шест или д[о]ску верзи ми, изряднее же, подщася рукою, извлещи мя из глубины. Аще кто полиет слезы на нозе Исусовы, — велика ми помощь слеза теплая пред образом царицы небесныя, а иже кто лишен дара сего, — воздохни о мне, грешнике, яко Ануфрий Великий воздыханием горы поколеба, аще ли ни, — припомяни Господа ради со оглашенными. Что же делать? И мало за велико поставить Бог. Немного и Моисей при мори моляшеся, но токмо возведе горе очи сердечнии, и рече ему Бог: «Моисею, Моисею, что вопиеши ко мне?»

Видите ли, избрании Божий, коль скор Господь просящим у него истинною? Моисей, от фараона угнетаем, молча очи на небо возведе, а Бог свидетельствова и рече: «Что кричишь Моисей? Ударь жезлом по воде, и будет ти сух путь посреде воды и воды». Аще тамо един Моисей неблагодарнаго Израиля 600 000 избави от фараона руки, а здесь вас, уповаю, за Волгою, на родине моей, не един, не два, но яко звезд без числа, вопиющих ко Христу, Сыну Божию, день и нощь.

Всем вам мил ся дею, у всех прошу молитвы. Афонасей Зубов с Лукою Рубашешником, обойдите со Христом вертепы и пещеры, и разсели горския, и болота, и дебри, иде же витают святии мужие и жены, и отроки, и отроковицы, и испросите мне у всех дара, любезнаго мною, дара честнейшаго, паче солнца и света, глаголю, — молитву. А я с вами, пред всеми пад, лежу невсклонно. Умилитеся, райстии житилие, богатии — о нищем, свободнии — за пленника. Весь ваш зде и во грядущем. Аминь.

 

 

ПИСЬМО «СТАРИЦЕ КАПТЕЛИНЕ»

Старица Каптелина Мелентьевна, Гликерьина дочь! Не ты ли со отцем и с материю жила во дворе моем, девушка? Помнишь, я у вас бывал, возлюбих бо тя паче всех ваших домашних красот? Мать твоя меня подчивает, а ты, утенка маленькая в те поры была, поглядела на меня да воздухнула. Ну, вздыхай же и ныне о мне, да и всем матушкам тем обо мне бей челом: я твой, ты моя.

Миленькая моя чернушечка, как тя назову? Виноград едемский именую тя и Ноев славный ковчег, рай словесный, крин краснопеснивый, голубица нескверная, ластовица сладкоглаголивая. А как ты подвизаесься на борителя-врага и душеядца дьявола?

Каптелина, а Каптелина! Люби бесчестие, люби укоренив, досаду, понос и уничижение, люби худость ризную, пищу тонкую, неумовение, труды и молитву беспрестанную. Каптелина, а Каптелина! Егда тя обыдут внутренний скимни рыкающе восхитит и испросит у Бога пищу себе, еже есть бесове и лукавии помыслы, в то время стани крепце лицем душевным пред Господа и воззови: «Боже, за молитв святых отец наших, помилуй мя и горемыки ради, отца моего, радосте моя, избави мя ото обышедших мя», — да лбом о землю. «Заступнице християном, мати царя вышних сил, заступи мя и избави от сети чюжаго», — да паки лбом о землю.

Я все так-то деруса с разбойниками теми. Да на левую ту страну и плюну, рекше: «Отступи, неприязнь, и иди тамо, иде же человек не живет, но токмо един Бог призирает. Аз есмь раб грешный Исуса Христа, распята го за нас, обещахся язвы Его носити на себе, а не блудить». Да милость Божия бывает, Каптелина, дьяволи те во мне и уснут домашние, сиречь мысли те поганые. А как, Каптелинушка, маленько оплошись — так беда тогда случается: миршйны захочю или ризами себя украсить, да старое то житие на ум побредет, как з друзьями важиванось: пито, да едено, да плясывано, да и все по тому. И ты, петь, себе внимай: таков весть ум-от мой, таков и твой, не давай ему на колесах тех ездить. Писано есть: Сьюзиме плоти смиряется сердце, ботёюшу сердцу свирепеют помышления.

Знаешь ли речь ту сию Сирахову? А то говорит, как-де плоть та изнемождает, либо помелешь, или потолчешь, или у сестры заход выпрячешь, мотылу ту под гору вытаскаешь шолковыми теми руками, так сердце то смирится и звери все спать полягут. А как-де сердцу тому разботеющу, сиречь обленисься потрудитися, а тому на умишко то кичение прападет, да и одолят тя помыслы лукавый, да и печать наведут, да и тужить станешь о сыне и о матери, и о мирщине восплачеши, и раскаяние на аггельский мнишеский чин, и на окормителя своего вознегодуеши, да и во всю пагубу поринешися со дияволом.

Сего ради Ефрем святый рече: «чернечествуй умови, чернечествуй духови, чернечествуй взору и ступанию, и глаголанию, вопросу и ответу», и все по тому. А без благословения окормителя своего не твори дела никакова, всегда поучайся благим, да же злым не поучаесь-ся. Писано: «неокормленнии падают, яко листвие». И паки писано: «земля есть делание — естество наше, делатель же — воля, советницы же и учителя наши — святое писание». Слышала ли речение се коротенько да красненько? Ори землю ту, одушевленную свою плоть, изволом добрым, прибегая ко святому писанию, и оттоле черпай живыя воды, напаяюща душа с телесы. Аще кто пиет от источник сих спасенных, не вжаждется во веки.

А иже Каптелине глаголю — всем глаголю Христовы ограды словесных овец, яко вси есте равно сынове и дщери завета и пророк о всех и за вся умре Христос. И апостол рече: «несть июдей, ни еллин, несть раб, ни свободь, несть мужеский пол, ни женский, но вси едино есть о Христе». И сам Господь к саддукеом рече: «в день он, егда воскреснут, ни женятся, ни посягают, но равни аггелом суть». Вот каково хорошо! Смесимся в одно стадо с горними силами и мужики, и бабы, и пареньки, и девушки. Во славе велицей и крепцей силе летать станут иноцы яко пернатии, а бельцы, по них ходяще, последуют в том же нетлении и плоти легцей, могущей по воздуху ездити.

Бабушечки — чернушечки, вонмите глаголемая, тогда бо, тогда нынешний нрав добродетельный во аггела претворит или злый нрав непокоривый в беса претворит. Приклоните уши ваши во глаголемое: не риза спасет, но нрав, не место пустынное, но обычай благий. Слушайте же совета моего к вам, любезным моим: повинуйтеся наставником вашим и покаряйтеся, и яко от уст Божиих заповеданная от них храните.

Есть во Отечнице писано: прииде Иван Лествечник во обитель ко Иванну Великому. И рече Великий к Лествечнику: «Хощеши ли да покажу ти раба Божия?» И отвеща Лествечник: «Хощу, честнейший отче». И седше им ясти за трапезою. Возва Иван Великий ветха деньми и сединами украшена диякона Лаврентия из-за стола: «Гряди семо, Лаврентий!» Он же скоро воспрянув, не ядше, предста у трапезы игуменовы, зря на игумна Иванна, яко на Христа, не смея вопросити, чего для возва. Иван же с Лествечником беседуя, ничто Лаврентию не рече во весь обед. Егда же отиде стол, посла Иван Лаврентия не ядша ко Исидору осужденному, Железному, повеле псалом 39 изглаголати. Удиви же ся Лествечник таковым сединам послушания. И потом скончася Лаврентий, искипе миро из ног его в показание послушникам, и нетленно яви Бог тело его трудолюбное.

Видите ли, матушки, каковы плоды растут от послушания? Воньми, преже да же избери себе наставницу руководства небесного неблазнену, и егда подклониши главу свою, не моги таити от нея дел своих и помышлений. Аще заповесть ту, что и во мнящихся злых тобою, — должна есми послушати, разве ереси и блуда, и пиянства — вина нерастворенаго, — сего не подобает послушати. А аще и мясо велит, искушая тя, ясти — яждь, аще и спать велит — спи, аще и биет тя — терпи, аще и не кормит — терпи, аще и злословит — молчи, послала — побеги, не велела — возвратись, дала что — приими, отняла — поклонись, да и вся по тому приемли Христа ради заповеданная, без ропоту служа, яко Богу, а не человеку, о Христе Исусе, Господе нашем, ему же слава и ныне и присно, и во веки веком. Аминь.

Паки всем мир и благословение, чтущим и послушающим. Простите, други мои, светы, о Господе.

 

 

ПИСЬМО «ДВУМ ДЕВАМ»

Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас. Раб и посланник Исус Христов волею Божиею и юзник о Госпеде о предании отеческом п[ротопоп] А[ввакум] двум девам, Е[вдокее] и Е[… ], радоватися и здравствовати о Христе.

Слышу я, чада Сионя, о вас, яко странствуете Господа ради, вся, яко уметы, вменисте, богатство и славу века сего, — добро и благоприятно. Евдокея, Евдокея, почто гордаго беса не отринешь от себя? Высокие науки и[с]чешь, от нея же падают Богом неокормлени, яко листвие. Что успе Платону и Пифагору и Демостену со Аристотелем? Коловратное течение тварное разумевше, от ада не избывше.

Дурька, дурька, дурищо! На что тебе, вороне, высокие хоромы? Граматику и риторику Васильев, и Златоустов, и Афанасьев разум обдержал. К тому же и диалектик, и философию, и что потребно, — то в церковь взяли, а что непотребно, — то под гору лопатою сбросили. А ты кто, чадь немощная? И себе имени не знаешь, нежели богословия оттоле составляти. Аи, девка! Нет, полно, меня при тебе близко, я бы тебе ощипал волосье за граматику ту.

Есть, госпоже моя, Ефрем Сирин пишет, Слово 3: «может бо духовно слово добре живущих верою без граматикии и риторикии препрети». Вера есть матн всякому делу благу. Не прелагаю пределы, яже положиша отцы, и держи преданное неизменно.

Креститися подобает, якоже прияхом, веровати же, — яко крестихомся.

А то возвони во уши твои, сопостат, священство упражняешь, да и таинство, люторски и кальвински. Забрела ты, друг, во глубину зол. Воспряни! Понеже ни сам диявол упразднити может священнотаинства, нежели антихрист с чадию. Рече учеником своим владыка: «аз есмь с вами до скончания века. Аминь». Глава наша Христос, царь и архиерей сый, коли устав упразднити попустит? Не блазнися, чадо! Аще изгнано будет священство, но не до конца погибнет. Ну, простите.

Добавить комментарий